Страна гранита и озер

и воды, которые, работая в союзе друг с другом, всюду изменяют лицо земли. Кто скажет, сколько тысячелетий длится борьба финского гранита с этими новыми врага­ми! Гранит и гнейс, как истые финны, неподвижные, кряжистые, упрямые, лишь ценою долгой медленной борьбы уступают врагу поле битвы. В других местах зем­ли, например, в степях Южной России, во Внутренней Азии, вольный ветер свободно несется по необозримым равнинам, ручьи и реки медленно и лениво, как отдыха­ющие победители, влачат свои мутные воды среди низ­ких сглаженных долин к морям. Не то в Финляндии. Здесь борьба кипит с бешенством, какое овладевает напа­дающим, когда победа над стойким врагом еще далеко. Атмосфера со своим выветриванием нанесла и продол­жает наносить финскому граниту тысячи глубоких ран, в которые запускают свои коварные корни растения. Взгляните, какой массой трещин изборожден старый гранит, сколько мху и лишаев облепило и точит его, сколько сосен вонзило в зияющие трещины свои корни, расширяя и углубляя раны! И однако лишь изредка от утеса там и сям отваливается расшатанная глыба, обна­жая свежую розовую поверхность, которая снова долго и упорно сопротивляется врагу. Влага пронизывает ка­мень по миллионам невидимых глазу трещин, замерзает там, раздвигая сжимающие ее стенки. Летние дожди и воды талого весеннего снега скопляются во всех впади­нах гранитной поверхности в виде луж и озер. Они, эти запасы воды, эти обильные резервуары, коварно ищут очереди, готовые ринуться вон в скалистые ложбины по-

рожистых рек. И вот, стоя на утесе над Иматрой, у края быстро мчащегося, покрытого седою пеной водопада, который яростно ревет, как сумасшедший или взбесив­шийся зверь, и прядает меж рядов недвижных, безмолв­но торжествующих скал с такою злобой, что дрожат зем­ля и воздух, стоя там, перед этим зрелищем титанической борьбы, разве вы не чувствуете, что грохот и шум, скач­ки и пена не более как знаки бессильной и пока безна­дежной злобы.

Ведь и сейчас по всей северной и средней полосе Рос­сии там и сям уцелели эти родичи нынешних финлянд­цев. А в древности они представляли целые княжества, которые покорились потом русским славянам, приняли христианство и местами совсем смешались с русскими.

В то время убогие финские поселки ютились по бе­регам озер и больших русских рек, которые почти все до сих пор сохранили свои древние финские названия: Оне­га, Молога, Волга, Ока, Кама... Одетые в звериные шку­ры финны жили летом в простых конусовидных шала­шах, «кота», какие сохранились еще и теперь кое-где в глуши Финляндии; в них не живут теперь, они строятся где-нибудь поблизости дома и служат обыкновенно чем­то вроде кухни.

менную груду булыжников без трубы, так что дым гу­стыми клубами стлался под крышей и медленно уходил в щели, в большие четырехугольные двери и в махонькие оконца, которые задвигались (заволакивались) дощеч­кой, как в наших прежних избах, когда не знали стекла. Оттого такие окна называются волоковыми. На такие перте очень похожи нынешние карельские бани. Может быть, накаленные жарким огнем камни перте, от кото­рых, если на них плеснуть водой, шел горячий пар, вы­звали глубоко вкоренившийся у всех финских племен обычай часто и сильно париться в бане. От финнов обы­чай этот заимствовали славяне. В первобытные времена финны промышляли себе пищу, как до сего дня про­мышляют ее их дикие родичи — зауральские вогулы. Они промышляли зверя с помощью своих востромордых собак-лаек, расправлялись с ним грубым оружием с ко­стяными и каменными наконечниками, ловили рыбу мордами или крючками, сделанными из кривых рыбьих костей. В то время не только Северная, но и вся Средняя Россия была покрыта дремучими лесами, в которых в изобилии водился ценный пушной зверь — чернобу­рая лисица, соболь, куница, южнее — бобр. Ведь еще при великом князе Василии III «бобровые гоны», т. е. речки с бобровыми плотинами-поселениями, существовали кругом Москвы. Должно быть, именно эти ценные меха привлекали в страну дикой чуди купцов как с далекого азиатского Востока, так и с Запада. Должно быть, лег­кость, с какою можно было собирать с чуди дань дороги­ми мехами, привлекла в их страну предприимчивых нов-

Можно думать, что первобытному земледелию фин­ны научились от славян. Еще до сих пор, как в Финлян­дии, так и в Северной России, уцелел древнейший север­ный способ сеять хлеб. Это «пожог», «подсечный» или «огневой» способ, «лядинное хозяйство». Поселенец ва­лил на облюбованном месте лес, но убрать его, выкорче­вать пни, выровнять почву было ему не под силу. Да он и не понимал тогда этого. Он просто оставлял лес со­хнуть, а потом жег его. Пепел удобрял землю, которую потом бороздили самыми первобытными орудиями, и среди торчавших повсюду черных, обгорелых пней кое-как сыпали зерно. Ужасная работа! Медленная, убийственная борьба с лесом за жалкий кусок грубой пищи! Но что было делать? Народу прибавлялось, зверь исчезал, князь требовал дани... И вот люди, поколение за поколением, внедряются в лес, валят его, сами устилают землю своими костями в непосильной борьбе со скудной природой, гибнут тысячами, уступая место новым бор­цам, продолжают работу отцов и дедов, но уже воору­женные лучше их, потому что к ним пришла культура.

племен, стало названием всей страны; племя суоми силь­но смешалось с емью, которая жила в середине страны. Нынешние жители Средней Финляндии, потомки древ­ней еми, называются теперь у шведов «тавастами», у финнов — «хемалайсет», между тем как восточная ветвь сохранила имя карел «карьялайсет», т. е. «коров­ники». Итак, суомалайсет, хемалайсет, карьялайсет — вот самые многочисленные группы нынешних финнов, к которым на севере присоединяются лопари или ла­пландцы, т. е. «крайние», потому что по-фински «лопь» значит: край, предел. По мнению ученых, более древни­ми поселенцами были лопь. Потом началось переселе­ние в Финляндию новых племен. Первыми появились карелы, как полагают, в VIII в. после Р. Хр.; они заняли восточную часть страны, где живут и по сей день. За ними последовали емь, или тавасты, которые заняли зем­ли на запад от реки Кюммене, и почти в одно время с ними сумь заняли Финляндию. Лопь, или лопари, про­гнанные со своих мест новыми пришельцами, должны были удалиться дальше на глухой север, где прозябают до сего дня.