Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии
.pdf
В бытийном плане смысложизненные ориентации каждого человека имеют для него не только конкретное адаптационное значение, но
и более глубокий экзистенциальный смысл. Благодаря ретроспективной и антиципирующей направленности интереса к своему внутреннему миру субъекту становятся возможны «понимание себя в мире»,
«экзистенциальные размышления о себе». Они направлены на поиск
смысла своего существования, своих поступков и мысленный выход
за пределы не только конкретной коммуникативной ситуации, но и
за пределы своей жизни, включение ее в какую-то иную систему координат, в которой жизнь наделяется смыслом. Именно поэтому при
изучении самопонимания так важно учитывать «самоактуализационный потенциал» субъекта, его стремление к достижению личностного
совершенства, пределов своих возможностей, а также ориентацию не
только на «дефицитарные», но и «бытийные» ценности [10].
В этом контексте вполне естественно, что с позиций психологии
человеческого бытия понимание нужно человеку для того, чтобы
понять себя, определить, что он есть, ка кое место занимает в мире.
Понимая мир, человек должен понять себя не как объект, а осознать
изнут ри, с позиции смысла своего существования. Обращаясь внутрь
себя, своего Я, ментального опыта, че ловек является экзистенциальным субъектом самопонимания только до тех пор, пока он искренен
и правдив. Вольно или невольно преступая границы правдивости,
мы тем самым от чуждаем свою подлинную сущность, начинаем рассматривать себя как бы со стороны. В этом случае мы перестаем быть
субъектом, превращаясь в объект сотворенной легенды, т.е. такого
удобного себе и окружающим образа Я, который ста новится уже скорее мифом, чем реальностью.
Исследования высших уровней самопонимания взрослых людей
свидетельствуют о том, что они достигаются тогда, когда субъект понимает ограниченность когнитивных, рациональных способов объяснения стабильности своего внутреннего мира и начинает осознавать
динамику изменяющихся, временных ценностно-смысловых образований внутренней реальности [21].
Для описания экзистенциальной сущности самопонимания важно
учитывать такие выявляемые с помощью опросника самоактуализации личностные черты, как аутосимпатия и автономность. Дело в том,
что феноменология самопонимания во взрослом возрасте отражает как
изменения самооценочной составляющей Я, так и последовательный
переход от автономных к поставтономным стадиям понимания себя.
На автономном уровне самопонимания человек думает о себе как
об отдельной личности с уникальной миссией. Он оценивает, координирует и интерпретирует свой опыт и при этом у него формируется
стабильное, устойчивое самоощущение. На следующем, поставтономном, уровне развивается более критическая позиция по отношению к
этим «автоматическим» процессам. На высшей поставтономной стадии самопонимания взрослые уже по определению автономны и знают о возможности самообмана и защитных маневров, они не нуждаются в рациональном упрощении мира и себя в нем.
Субъекты, достигшие поставтономного уровня самопонимания,
пытаются наиболее объективно представить реальность во всем ее
многообразии и сложности. На одни и те же вопросы они дают более
разнообразные ответы, чем люди, находящиеся на автономном уровне.
Многие из этих сложных ответов более непосредственны, спонтанны
и менее подчинены здравому смыслу, чем у «автономных» субъектов.
На поставтономном уровне самопонимания мысли и чувства чаще раскрываются именно так, как они фактически появляются. Конфликты и
противоречия выражаются непосредственно. Вместе с тем на поставтономной стадии рациональные мысли и рефлексия перестают восприниматься как данность и становятся объектами сомнения и исследования. У субъекта появляется понимание непрерывности процесса переструктурирования взгляда на мир. Такие люди хотят освободиться от
рабства рациональной мысли и быть свободными от ограничивающих
самоопределений. Они стремятся увидеть жизнь заново, без предвзятых идей и сформированных в течение жизни мыслительных навыков.
И это при том, что они отчетливо понимают, насколько трудно выйти
за пределы автоматизированного рационального поведения.
В этом новом переживании собственного Я становится возможным понять ограничения самоидентификации посредством ее категоричного и конкретного определения. Субъект переживает свое Я в
его постоянной трансформации и сознательно отказывается от объективной идентификации. Он понимает, что стремление к постоянству
индивидуальности — невозможная и ненужная мечта вследствие переживания непрерывного потока изменения состояний сознания [21].
Следовательно, самопонимание как категория психологии человеческого бытия отражает понимание субъектом ограниченности когнитивных, рациональных способов объяснения стабильности своего
внутреннего мира, осознание динамики изменяющихся, временных
ценностно-смысловых образований Я. В формировании таких образований существенную роль играет плохо поддающаяся рефлексии
структура личностного знания человека, включающая наряду с достоверным знанием и совсем неосознаваемые компоненты. Иначе говоря,
экзистенциальное самопонимание закономерно включает моменты
«потери себя» [25]. Это согласуется с точкой зрения А.В. Брушлинского. Развивая психологию субъекта, основными признаками субъ-
ектности мышления он считал отказ от оперирования жёсткими, заранее заданными дихотомическими альтернативами. Он полагал, что
только при этом условии осуществим глубокий анализ альтернативных возможностей и соответственно выделение новых неявных качеств исследуемой реальности (к ним относится и превращение неосознаваемых качеств психического в осознаваемые) [1].
Итак, самопонимание является такой разновидностью понимания, на
которую в полной мере распространяются основные характеристики
последнего. Самопонимание, как и вообще понимание, направлено
преимущественно не на поиск новых знаний, а на осмысление, порождение смысла того, что человек узнал о себе во время самопознания.
С когнитивной точки зрения успешное самопонимание можно определить как осмысленный результат наблюдения и объяснения человеком своих мыслей и чувств, мотивов поведения; умение обнаруживать смысл поступков; способность отвечать на причинные вопросы о
своем характере, мировоззрении, отношении к себе и другим людям, а
также о том, как они понимают его.
Вместе с тем самопонимание отнесено и к более широкому бытийному плану сознания субъекта. В этом контексте понять себя — значит выйти за свои пределы и узнать правду о себе. Не общезначимую истину, связанную с получением новых достоверных знаний, а
смыслопорождающую личностную правду. Индивидуальная правда
основана на таком соотнесении знаний с принимаемыми субъектом
ценностями, которые согласуются с его представлениями о должном.
Самопониманию как ответу на причинные вопросы соответствует понятие «правды о себе». Иначе говоря, не соответствие знания так называемой объективной реальности, а его соотнесение с внутренними
критериями развития личности, представлениями о своем идеальном
Я, т.е. в конечном счете представлениями о должном.
Однако объективно должное — не значит субъективно приятное.
Осознание и понимание человеком нелицеприятной правды о себе
может повысить тревожность, вызывать переживания. Тем не менее,
такая правда, обладает одновременно и освобождающим свойством,
избавляющим его от неприятных мыслей, переживаний, дающим
чувство облегчения. Когнитивное значение открытия правды о себе
состоит в том, что ее появление отражает изменение ментальной репрезентации внутреннего мира, осознание субъектом когнитивных способов устранения своих недостатков и решения личностных проблем.
И хотя сначала способы, как правило, понимаются не отчетливо, ин-
туитивно, все равно понимание правды придает силы для личностного изменения и роста.
Правда о себе изменяет и бытийный план сознания субъекта. Даже
если человек потрясен, внутренне содрогается от правды, то ее осознание и понимание способствует мобилизации усилий, направленных
на изменение себя в лучшую сторону. Если экзистенциальный опыт
человека таков, что он обладает достаточным мужеством, чтобы открыть неприятную правду о себе, то можно не сомневаться в его решимости быть мужественным до конца, чтобы изменить себя и свои
отношения с окружающими.
Формирование самопонимания происходит посредством взаимодействия и изменения когнитивных репрезентаций себя в мире и
экзистенциального опыта субъекта, приобретаемого им в разнообразных ситуациях человеческого бытия. Естественно поэтому, что именно сочетание когнитивных и экзистенциальных способов анализа
представляется мне наиболее перспективным и современным путем
психологического исследования проблемы самопонимания.
1. Брушлинский А.В. Психология субъекта СПб.: Алетейя, 2003.
2. Знаков В.В. Понимание в познании и общении. М.: Институт психологии
РАН, 1994.
3. Знаков В.В. Понимание как проблема психологии человеческого бытия //
Психологический журнал 2000. № 2. С. 7—15.
4. Кайгородов Б.В. Психологические основы развития самопонимания в
юношеском возрасте: Автореф. дис...докт. психол. наук. М., 1999.
5. Калина Н.Ф. Тест по оценке уровня самоактуализации личности // Мас-
лоу А. Психология бытия. М.:Рефл-бук; К: Ваклер, 1997. С. 281—300.
6. Карпов А.В. Рефлексивность как психическое свойство и методика ее
диагностики // Психологический журнал 2003. № 5. С. 45—57.
7. Карпов А.В., Пономарева В.В. Психология рефлексивных процессов управления. Москва-Ярославль: ДИА-пресс, 2000.
8. Кундера М. Невыносимая легкость бытия // Иностранная литература.
1992. № 5. С. 51—52.
9. Леонтьев Д.А. Тест смысложизненных ориентаций (СЖО). М.: Смысл, 2000.
10. Маслоу А. По направлению к психологии бытия. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.
11. Петренко В.Ф. Конструктивистская парадигма в психологической науке //
Психологический журнал 2002. № 3. С. 113—121.
12. Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление челове ка. М.: Издательская группа «Прогресс», «Универс», 1994.
13. Романова И.А. Самопонимание личности // Ин дивидуальный и групповой субъекты в изменяю щемся обществе (к 110-летию со дня рождения
С.Л. Рубинштейна). М.: Институт психологии РАН, 1999. C. 131—132.
14. Романова И.А. Основные направления исследования самопонимания в зарубежной психологии // Психологический журнал 2001. № 1. С. 102—112.
15. Сергиенко Е.А. Ранние этапы развития субъекта // Психология индивидуального и группового субъекта / Под ред. А.В. Бушлинского, М.И. Воловиковой. М.: ПЕР СЭ, 2002. С. 270—309.
16. Степин В.С. Теоретическое знание. Структура, историческая эволюция.
М.: Прогресс-Традиция, 2000.
17. Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990.
18. Ялом И. Самопонимание // Психотерапевтические истории. М.: ЭКСМО,
2002. С. 750—755.
19. Bruner J. Two Modes of Thought // Actual Minds, Possible Worlds. London:
Harvard University Press, 1986. P. 11—43.
20. Connolly M.B., Crits-Christoph P., Shelton R.C., Hollon S., Kurtz J., Barber J.P.,
Butle S.F., Baker S., Thase M.E. The Reliability and Validity of a Measure of
Self-Understanding of Interpersonal Patterns // Journal of Counseling Psychology. 1999. V. 46. № 4. P. 472—482.
21. Cook-Greuter S.R. Rare Forms of Self-Understanding in Mature Adults //
Transcendence and Mature Thought in Adulthood. The Further Reaches
of Adult Development / Ed. by M.E. Miller, S.R. Cook-Greuter. London:
Rowman and Littlefield Publishers, Inc. 1994. P. 119—143.
22. Damon W., Hart D. The Development of Self-Understanding from Infancy
through Adolescence // Child Development. 1982. V. 53. № 4. P. 841—864.
23. Davies M.F. Private Self-Consciousness and the Acceptance of Personality Feedback: Confirmatory Processing in the Evaluation of General vs Specific Self-Information // Journal of Research in Personality. 1997. V. 31. № 1. P. 78—92.
24. Fenigstein A., Scheier M.F., Buss A.H. Public and Private Self-Consciousness:
Assessment and Theory // Journal of Consulting and Clinical Psychology.
1975. V. 43. № 4. P. 522—527.
25. Gadamer H.-G. On the Problem of Self-Understanding // Philosophical
Hermeneutics / Translated and edited by D.E. Linge. Berkeley, Los Angeles,
London: University of California Press, 1977. P. 44—58.
26. Heuvel H., Tellegen G., Koomen W. Cultural Differences in the Use of Psycho-
logical and Social Characteristics in Children’s Self-Understanding // European Journal of Social Psychology. 1992. V. 22. № 4. P. 353—362.
27. Rafaeli-Mor E., Gotlib I.H., Revelle W. The Meaning and Measurement of SelfComlexity // Personality and Individual Differences. 1999. № 27. P. 341—356.
28. Scandell D.J. Is Self-Reflectiveness an Unhealthy Aspect of Private Self-Consciousness? // The Journal of Psychology. 2001. V. 135. Issue 4. P. 451—461.
29. Watson P.J., Morris R.J, Ramsey A., Hickman S.E., Waddell M.G. Further Con-
trasts between Self-Reflectiveness and Internal State Awareness Factors of
Private Self-Consciousness // The Journal of Psychology. 1996. V. 130. № 2.
P. 183—194.
Опубликовано: Вопросы психологии. 2005. № 6. С. 3—12.
Психологи обычно употребляют термин «экзистенция» (существование) тогда, когда стремятся исследовать человека не как совокупность
устойчивых личностных черт и моделей, а как динамические процессы его формирования и развития в качестве существующего; существующего — значит, человека, обладающего активной субъектной сущностью. Такой человек ежедневно делает жизненно важные экзистенциальные выборы (поступать в институт или пойти работать, разрывать ли отношения с другом, совершившим неблаговидный поступок,
и т.п.) и принимает на себя ответственность за них, основанную на его
представлениях о должном. С позиции психологии человеческого бытия (у ее истоков стояли, в частности, В. Франкл и С.Л. Рубинштейн)
осознание необходимости придерживаться в своем поведении морально, социально и юридически должного, т.е. определенных норм, является необходимым психологическим условием становления субъекта
[10]. Морально-нравственный императив, который регулирует поступки субъекта, его представления о подлинно человеческом отношении к себе и другим непосредственно влияет на ежедневно принимаемые им решения, экзистенциальные выборы.
Экзистенциальный выбор основан на осознанном моральном долженствовании, вместе с тем он требует от субъекта и плохо поддающейся осознанию и вербализации актуализации глубинных ценностно-смысловых образований его личности. Такой акт нельзя представить как рассудочный перебор вариантов, потому что «подлинная ситуация выбора, в которой сошлись несколько жизненно существенных
альтернатив, принципиально неподвластна рассудочному вычислению
и вообще принципиально неразрешима в той самой горизонтальной
плоскости жизни, где она возникла и проявилась. Для осуществления
выбора необходим переход сознания в другое измерение, в другую —
вертикальную — плоскость. В чем отличие «вертикальных» ценностных движений сознания от «горизонтальных»? Прежде всего в том,
что своими основными результатами горизонтальная работа сознания
обязана режиму активного сознавания, а вертикальная — режиму функционирования сознания, называемому переживанием» [3, с. 303].
Экзистенциальный выбор приобретает особую значимость, когда
субъект вынужден действовать и понимать ситуации, имеющие фундаментальное значение для каждого человека, например, размышлять
о жизни и смерти. Понимание неизбежности собственной смерти —
одна из главных экзистенциальных проблем человеческого бытия. В
теории управления страхом смерти [16] утверждается, что подчинение культурным стандартам и ценностям предохраняет субъекта от
чувства тревоги, возникающего вследствие понимания собственной
уязвимости и смертности. Принятие общечеловеческих ценностей
позволяет ему почувствовать себя необходимым, хотя и небольшим,
но, безусловно, ценным участком огромной Вселенной. Сторонники теории полагают, что стремление к самоуважению, а также вера
в «культурный мировой взгляд» (достигаемая путем осознания себя
частью цивилизации, оправдания смысла своего существования посредством соблюдения общечеловеческих норм и ценностей) — это два
важных средства, которые помогают субъекту справиться с тревогой,
связанной с мыслями о будущей смерти.
Согласно теории управления страхом понимание неизбежной конечности индивидуального бытия «запускает» в действие двойной
механизм защиты от мыслей, связанных со смертью, — периферическую (отдаленную) защиту и проксимальную (ближайшую). Та или
иная тактика защиты используется в зависимости от того, осознается
или нет понимание неизбежности смерти. Так, с осознаваемым пониманием человек справляется с помощью рациональных защитных механизмов; он старается отвлечься от мыслей, связанных со смертью,
использует познавательные искажения, отодвигает размышления о
смерти в отдаленное будущее, отрицает свою уязвимость в том, что
может угрожать жизни. А поиски самоуважения и вера в «мировой
культурный взгляд», напротив, необходимы для защиты от неосозна-
ваемого понимания неизбежности смерти. Теория двойного процесса
защиты от тревоги, связанной со смертью, утверждает, что проксимальная защита активизируется тогда, когда мы думаем о своей смерти, когда такие мысли отчетливо осознаваемы. Однако как только эти
размышления прекращаются, а мысли отодвигаются на задний план
сознания, проксимальная защита больше не нужна. Главную роль начинает играть периферическая защита, препятствующая актуализации неосознаваемого знания о неизбежности смерти [15].
С позиций психологии человеческого бытия [10] жизнь и смерть
взаимозависимы: раздумья о смерти могут как обогащать жизнь человека, изменять мировосприятие, обострять интерес к жизни, так и приводить к унынию и упадку духа. Как отмечает А.А. Баканова, «столкновение со смертью как критическая ситуация является по своей сути
амбивалентной: с одной стороны, она может оказать разрушительное
действие на личность (выразиться в усилившемся страхе смерти), а с
другой — придать жизни смысл, сделать ее более полной и содержательной» [1, с. 10]. Например, осознание реальной возможности своей смерти может способствовать осознанию того, что жизнь только
для себя бесполезна и бессмысленна, а настоящий смысл жизни — в
открытости человека миру и другим людям. «В результате конфронтации со смертью смысл жизни подвергается определенному пересмотру
и переоценке. В этой ситуации можно ожидать актуализации ценностей, являющихся ключевыми при поисках смысла жизни: самотрансценденции, самоактуализации и творчества (и отчасти гедонизма, связанного с «процессуальным» смыслом жизни)» [9, с. 197—198].
Серьезной экзистенциальной проблемой для любого человека является ситуация смертельного заболевания, например, онкологического. «Специфика заболеваний, угрожающих жизни, заключается в
том, что они воздействуют на психику как «невидимый», информационный стрессор, отражающий угрозу для жизни в эмоционально-когнитивных структурах, содержащих информацию о болезни. Поэтому
восприятие и совладание с последствиями заболевания в большей
степени осуществляется посредством когнитивной переработки. Исследования показывают, что когнитивные факторы оказывают значимое влияние не только на качество жизни онкологических больных
(способны усугублять и хронифицировать негативное психологическое состояние), но и на прогноз заболевания. Негативные когнитивные схемы и убеждения также связаны с возникновением депрессивной симптоматики, играют роль в формировании психопатологических и посттравматических нарушений» [4, с. 8].
Если же заболевание сопровождается периодическими сильными
болями, то жизненная ситуация превращается для больного в критическую; человек оказывается перед такими экзистенциальными
проблемами, как необходимость принятия смерти, переосмысление
жизни, принятие ответственности за свершенное и то, что он еще обязан успеть сделать. Все эти проблемы связаны с ответом на главный
вопрос: есть ли смысл стремиться хотя бы ненадолго продлить жизнь,
преодолевая страдания? К примеру, ситуация, в которой оказывается
онкологический больной, может восприниматься либо как возможность личностного роста и развития, либо как бессмысленное страда-
ние, продлять которое не имеет смысла. Соответственно, в этих двух
случаях человек по-разному решает вопрос о допустимости эвтаназии.
В переводе с греческого языка термин «эвтаназия» означает «хорошую, благую» смерть. Различают две ее основные формы: пассивную и
активную. Пассивной эвтаназией называется отказ начинать жизнеподдерживающую терапию или ее прекращение (выключение аппарата искусственного кровообращения или искусственной вентиляции легких;
выписка неизлечимо больного пациента домой и т.п.). Активная эвтаназия — это безболезненное умерщвление врачом безнадежно больного пациента; она подразделяется на три вида: убийство из сострадания
к пациенту (осуществляется без учета мнения больного, как правило,
когда он не может выразить своего согласия, находясь в коматозном состоянии), умерщвление пациента по его просьбе, самоубийство при помощи врача (врач дает смертельное средство в руки больного).
Проблема эвтаназии является одной из самых острых и неоднозначных проблем биоэтики, причем в большей степени моральной,
чем медицинской. Дело осложняется тем, что принятие врачом решения об отказе в применении медицинских препаратов, поддерживающих жизнь безнадежно больного, может включать в себя элементы
обмана или самообмана [21]. Первый проявляется тогда, когда врач,
осознавая незаконность эвтаназии, вынужден найти для окружающих
правдоподобное объяснение своего поступка. Самообман имеет место,
в частности, в тех случаях, когда у врача наблюдается внутренний конфликт, выражающийся в отказе приравнять прекращение поддерживающей жизнь терапии к намеренным действиям, вызывающим смерть
пациента. Самообман мотивирован желаниями или опасениями доктора, он может служить цели уменьшить его беспокойство, связанное
с нежеланием стать одной из главных причин смерти больного.
Наиболее распространенная форма самообмана основана на вере в
то, что мотив поступка совсем не тот, каким он реально является. Мотив, приписываемый себе субъектом, обычно более благороден, чем
реальный повод деяния. Например, доктор говорит, что дал смертельную дозу больному потому, что хотел прекратить его мучения. Однако
истинная причина эвтаназии может заключаться в подсознательном
стремлении врача избавиться от измучившего его пациента.
А. Барнс описывает четыре условия, которые в совокупности являются основой для самообмана, проявляющегося в решениях врачей об
отказе от поддерживающей жизнь терапии: 1) у доктора есть беспокоящее его опасение не стать причиной смерти пациента. Оно побуждает врача полагать, что смерть пациента не преднамеренна, а также
верить в то, что существует что-то еще, что способствует формированию интенции к прекращению поддерживающей терапии; 2) подлин-
ная причина неверия врача в эффективность продолжения лечения
заключается в его стремлении уменьшить беспокойство в связи с тем,
что смерть пациента окажется преднамеренной; 3) доктор сознательно
не предубежден или эмоционально пристрастен; 4) доктор не осознает, что тревожное опасение не стать причиной смерти больного играет
значительную роль в возникновении у него веры в то, что он не хочет
осуществлять неэффективное лечение. О самообмане при принятии
решений можно говорить только в тех случаях, когда имеют место все
четыре условия [12, с. 124].
Из научной литературы, посвященной проблеме эвтаназии, следует, что в общем и целом врачи и юристы пока не имеют однозначного
мнения по вопросу о медицинской, юридической и этической оправданности прерывания жизни безнадежно больных людей. Впрочем,
этого нельзя сказать о нашем государстве с его исторически сложившейся любовью ко всяческим запретам. Как отмечают С.В. Быкова,
Б.Г. Юдин и Л.В. Ясная, «в отечественных пособиях по медицинской
деонтологии эвтаназия расценивается резко отрицательно, а законодательство запрещает подобную практику» [2, с. 366]. У нас в стране на
эту тему выполнены единичные социологические опросы, а серьезных
психологических исследований, насколько мне известно, вообще нет.
Опрос, проведенный несколько лет назад среди 316 московских врачей,
выявил, что около 35% из них «считают, что, вопреки официально провозглашенным юридическим и этическим нормам, эвтаназия в какихто ситуациях допустима» [там же, с. 367]. При этом было обнаружено,
что согласны с необходимостью применения эвтаназии чаще молодые
врачи в возрасте 21-30 лет, а в более старших возрастных категориях
(41-50 и 51-65 лет) доля считающих эвтаназию этически оправданной
убывает. Если же российские врачи все-таки приходят к заключению о
необходимости отказаться от эвтаназии, то их решения о применении
интенсивной поддерживающей жизнь терапии оказываются более авторитарными и в меньшей степени зависимыми от желаний больных,
чем у их западных коллег. Об этом свидетельствуют результаты кросскультурного исследования, проведенного в немецких городах Росток
и Необранденбург, шведском Умеа и русском Архангельске [20].
В 2002—2004 гг. я проводил в Москве психологическое исследование, в котором в качестве примеров ситуации экзистенциального выбора использовались краткие описания ситуаций убийства из сострадания и активной эвтаназии по просьбе пациента.
Основная эмпирического исследования заключалась в нахождении связи между мировоззренческими установками и личностными свойствами людей и спецификой понимания ими ситуаций эвтаназии. Проверялись две гипотезы: 1) испытуемые, верящие в Бога,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]