Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ГЛАВА XII
Он побежал отыскивать Ольгу. Дома сказали, что она ушла,
он в деревню – нет. Видит, вдали она, как ангел восходит на
небеса, идет на гору, так легко опирается ногой, так колеблется ее стан.
Он за ней, но она едва касается травы и в самом деле как
будто улетает. Он с полугоры начал звать ее.
Она подождет его, и только он подойдет сажени на две,
она двинется вперед и опять оставит большое пространство
между ним и собой, остановится и смеется.
Он наконец остановился, уверенный, что она не уйдет от
него. И она сбежала к нему несколько шагов, подала руку и,
смеясь, потащила за собой.
Они вошли в рощу: он снял шляпу, а она платком отерла
ему лоб и начала махать зонтиком в лицо.
Ольга была особенно жива, болтлива, резва или вдруг увлекалась нежным порывом, потом впадала внезапно в задумчивость.
– Угадай, что я делала вчера? – спросила она, когда они
сели в тени.
– Читала?
Она потрясла головой.
– Писала?
– Нет.
– Пела?
– Нет. Гадала! – сказала она. – Графинина экономка была
вчера, она умеет гадать на картах, и я попросила.
– Ну, что ж?
– Ничего. Вышла дорога, потом какая-то толпа, и везде
блондин, везде… Я вся покраснела, когда она при Кате вдруг
361
Иван ГОНЧАРОВ
сказала, что обо мне думает бубновый король. Когда она хотела говорить, о ком я думаю, я смешала карты и убежала. Ты
думаешь обо мне? – вдруг спросила она.
– Ах, – сказал он. – Если б можно было поменьше думать!
– А я-то! – задумчиво говорила она. – Я уж и забыла, как
живут иначе. Когда ты на той неделе надулся и не был два
дня – помнишь, рассердился! – я вдруг переменилась, стала
злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром, вижу, как она потихоньку плачет, и мне вовсе не жаль ее. Не отвечаю ma tante,
не слышу, что она говорит, ничего не делаю, никуда не хочу.
А только ты пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила
лиловое платье.
– Это любовь! – патетически произнес он.
– Что? Лиловое платье?
– Все! Я узнаю из твоих слов себя: и мне без тебя нет дня
и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу
тебя – я добр, деятелен, нет – скучно, лень, хочется лечь и ни
о чем не думать… Люби, не стыдись своей любви…
Вдруг он замолчал. «Что это я говорю? ведь я не за тем
пришел!» – подумал он и стал откашливаться, нахмурил было
брови.
– А если я вдруг умру? – спросила она.
– Какая мысль! – небрежно сказал он.
– Да, – говорила она, – я простужусь, сделается горяч-
ка, ты придешь сюда – меня нет, пойдешь к нам – скажут:
больна, завтра то же, ставни у меня закрыты, доктор качает
головой, Катя выйдет к тебе в слезах, на цыпочках и шепчет:
больна, умирает…
– Ах!.. – вдруг сказал Обломов.
Она засмеялась.
– Что с тобой будет тогда? – спросила она, глядя ему в лицо.
– Что? С ума сойду или застрелюсь, а ты вдруг выздорове-
ешь!
362
ОБЛОМОВ • I
– Нет, нет, перестань! – говорила она боязливо. – До чего
мы договорились! Только ты не приходи ко мне мертвый: я боюсь покойников…
Он засмеялся, и она тоже.
– Боже мой, какие мы дети! – сказала она, отрезвляясь от
этой болтовни.
Он опять откашлянулся.
– Послушай… я хотел сказать.
– Что? – спросила она, живо обернувшись к нему.
Он боязливо молчал.
– Ну, говори же, – спрашивала она, слегка дергая его за
рукав.
– Ничего, так… – проговорил он оробев.
– Нет, у тебя что-то есть на уме?
Он молчал.
– Если что-нибудь страшное, так лучше не говори, – сказала она. – Нет, скажи! – вдруг прибавила опять.
– Да ничего нет, вздор.
– Нет, нет, что-то есть, говори! – приставала она, крепко
держа за оба борта сюртука, и держала так близко, что ему
надо было ворочать лицо то вправо, то влево, чтоб не поцеловать ее.
Он бы не ворочал, но у него в ушах гремело ее грозное «никогда».
– Скажи же!.. – приставала она.
– Не могу, не нужно… – отговаривался он.
– Как же ты проповедовал, что «доверенность есть основа взаимного счастья», что «не должно быть ни одного изгиба
в сердце, где бы не читал глаз друга». Чьи это слова?
– Я хотел только сказать, – начал он медленно, – что я так
люблю тебя, так люблю, что если б…
Он медлил.
363
Иван ГОНЧАРОВ
– Ну? – нетерпеливо спросила она.
– Что, если б ты полюбила теперь другого и он был бы спо-
собнее сделать тебя счастливой, я бы… молча проглотил свое
горе и уступил ему место.
Она вдруг выпустила из рук его сюртук.
– Зачем? – с удивлением спросила она. – Я не понимаю
этого. Я не уступила бы тебя никому, я не хочу, чтоб ты был
счастлив с другой. Это что-то мудрено, я не понимаю.
Взгляд ее задумчиво блуждал по деревьям.
– Значит, ты не любишь меня? – спросила она потом.
– Напротив, я люблю тебя до самоотвержения, если готов
жертвовать собой.
– Да зачем? Кто тебя просит?
– Я говорю в таком случае, если б ты полюбила другого.
– Другого! Ты с ума сошел? Зачем, если люблю тебя? Разве
ты полюбишь другую?
– Что ты слушаешь меня? Я бог знает что говорю, а ты ве-
ришь! Я не то и сказать-то хотел совсем.
– Что ж ты хотел сказать?
– Я хотел сказать, что виноват перед тобой, давно виноват.
– В чем? Как? – спрашивала она. – Не любишь? Пошутил,
может быть? Говори скорей!
– Нет, нет, все не то! – говорил он с тоской. – Вот видишь
ли что… – нерешительно начал он, – мы видимся с тобой… тихонько.
– Тихонько? Отчего тихонько? я почти всякий раз говорю
ma tante, что видела тебя.
– Ужель всякий раз? – с беспокойством спросил он.
– Что ж тут дурного?
– Я виноват: мне давно бы следовало сказать тебе, что это…
не делается.
– Ты говорил, – сказала она.
364
ОБЛОМОВ • I
– Говорил? А! Ведь в самом деле я… намекал. Так, значит,
я сделал свое дело.
Он ободрился и рад был, что Ольга так легко снимала с него
бремя ответственности.
– Еще что? – спросила она.
– Еще… – да только, – ответил он.
– Неправда, – положительно заметила Ольга, – есть чтото, ты не все сказал.
– Да я думал… – начал он, желая дать небрежный тон словам, – что…
Он остановился, она ждала.
– Что нам надо видеться реже… – Он робко взглянул на
нее.
Она молчала.
– Почему? – спросила она потом, подумав.
– Меня грызет змея: это – совесть… Мы так долго остаемся
наедине: я волнуюсь, сердце замирает у меня, ты тоже непокойна… я боюсь… – с трудом договорил он.
– Чего?
– Ты молода и не знаешь всех опасностей, Ольга. Иногда
человек не властен в себе, в него вселяется какая-то адская сила,
на сердце падает мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума
меркнет: уважение к чистоте, к невинности – все уносит вихрь,
человек не помнит себя, на него дышит страсть, он перестает
владеть собой – и тогда под ногами открывается бездна.
Он даже вздрогнул.
– Ну, что ж? Пусть открывается! – сказала она, глядя на
него во все глаза.
Он молчал, дальше или нечего, или не нужно было говорить.
Она глядела на него долго, как будто читала в складках на
лбу, как в писаных строках, и сама вспоминала каждое его
365
Иван ГОНЧАРОВ
слово, взгляд, мысленно пробегала всю историю своей любви,
дошла до темного вечера в саду и вдруг покраснела.
– Ты все глупости говоришь! – скороговоркой заметила
она, глядя в сторону. – Никаких я молний не видела у тебя
в глазах… ты смотришь на меня большею частью, как… моя
няня Кузьминична! – прибавила она и засмеялась.
– Ты шутишь, Ольга, а я не шутя говорю… и не все еще
сказал.
– Что еще? – спросила она. – Какая там бездна?
Он вздохнул.
– А то, что не надо нам видеться… наедине…
– Почему?
– Нехорошо…
Она задумалась.
– Да, говорят, это нехорошо, – сказала она в раздумье, – да
почему?
– Что скажут, когда узнают, когда разнесется…
– Кто ж скажет? У меня нет матери: она одна могла бы
спросить меня, зачем я вижусь с тобой, и перед ней одной
я заплакала бы в ответ и сказала бы, что я дурного ничего не
делаю и ты тоже. Она бы поверила. Кто ж другой? – спросила
она.
– Тетка, – сказал Обломов.
– Тетка?
Ольга печально и отрицательно покачала головой:
– Она никогда не спросит. Если б я ушла совсем, она бы не
пошла искать и спрашивать меня, а я не пришла бы больше
сказать ей, где была и что делала. Кто ж еще?
– Другие, все… Намедни Сонечка смотрела на тебя и на
меня, улыбалась, и эти все господа и госпожи, что были с ней,
тоже.
Он рассказал ей всю тревогу, в какой он жил с тех пор.
366
ОБЛОМОВ • I
– Пока она смотрела только на меня, – прибавил он, –
я ничего, но когда этот же взгляд упал на тебя, у меня руки
и ноги похолодели…
– Ну? – спросила она холодно.
– Ну, вот я и мучусь с тех пор день и ночь, ломаю голову,
как предупредить огласку, заботился, чтоб не напугать тебя…
Я давно хотел поговорить с тобой…
– Напрасная забота! – возразила она. – Я знала и без тебя.
– Как знала? – спросил он с удивлением.
– Так. Сонечка говорила со мной, выпытывала из меня, язвила, даже учила, как мне вести себя с тобой.
– И ты мне ни слова, Ольга! – упрекнул он.
– Ты мне тоже до сих пор не сказал ничего о своей заботе!
– Что ж ты отвечала ей? – спросил он.
– Ничего! Что было отвечать на это? Покраснела только.
– Боже мой! До чего дошло: ты краснеешь! – с ужасом сказал он. – Как мы неосторожны! Что выйдет из этого?
Он вопросительно глядел на нее.
– Не знаю, – кратко сказала она.
Обломов думал успокоиться, разделив заботу с Ольгой, почерпнуть в ее глазах и ясной речи силу воли и вдруг, не найдя
живого и решительного ответа, упал духом.
Лицо у него подернулось нерешительностью, взгляд уныло
блуждал вокруг. Внутри его уже разыгрывалась легкая лихорадка. Он почти забыл про Ольгу, перед ним толпились: Сонечка с мужем, гости, слышались их толки, смех.
Ольга вместо обыкновенной своей находчивости молчит,
холодно смотрит на него и еще холоднее говорит свое «не
знаю». А он не потрудился или не умел вникнуть в сокровенный смысл этого «не знаю».
И он молчал: без чужой помощи мысль или намерение у
него не созрело бы и, как спелое яблоко, не упало бы никогда
само собою: надо его сорвать.
367
Иван ГОНЧАРОВ
Ольга поглядела несколько минут на него, потом надела
мантилью, достала с ветки косынку, не торопясь надела на голову и взяла зонтик.
– Куда? Так рано! – вдруг, очнувшись, спросил он.
– Нет, поздно. Ты правду сказал, – с задумчивым унынием
говорила она, – мы зашли далеко, а выхода нет: надо скорей
расстаться и замести след прошлого. Прощай! – сухо, с горечью, прибавила она и, склонив голову, пошла было по дорожке.
– Ольга, помилуй, бог с тобой! Как не видаться! Да я… Оль-
га!
Она не слушала и пошла скорее, песок сухо трещал под ее
ботинками.
– Ольга Сергеевна! – крикнул он.
Не слышит, идет.
– Ради бога, воротись! – не голосом, а слезами кричал он. –
Ведь и преступника надо выслушать… Боже мой! Есть ли сердце у ней?.. Вот женщины!
Он сел и закрыл обеими руками глаза. Шагов не стало
слышно.
– Ушла! – сказал он почти в ужасе и поднял голову.
Ольга перед ним.
Он радостно схватил ее руку.
– Ты не ушла, не уйдешь?.. – говорил он. – Не уходи: пом-
ни, что если ты уйдешь – я мертвый человек!
– А если не уйду, я преступница и ты тоже: помни это,
Илья.
– Ах, нет…
– Как нет? Если Сонечка с мужем застанет нас еще раз
вместе, – я погибла.
Он вздрогнул.
– Послушай, – торопливо и запинаясь, начал он, – я не все
сказал… – и остановился.
368
ОБЛОМОВ • I
То, что дома казалось ему так просто, естественно, необходимо, так улыбалось ему, что было его счастьем, вдруг стало
какой-то бездной. У него захватывало дух перешагнуть через
нее. Шаг предстоял решительный, смелый.
– Кто-то идет! – сказала Ольга.
В боковой дорожке послышались шаги.
– Уж не Сонечка ли? – спросил Обломов, с неподвижными от ужаса глазами.
Прошло двое мужчин с дамой, незнакомые. У Обломова
отлегло от сердца.
– Ольга, – торопливо начал он и взял ее за руку, – пойдем
отсюда вон туда, где никого нет. Сядем здесь.
Он посадил ее на скамью, а сам сел на траве, подле нее.
– Ты вспыхнула, ушла, а я не все сказал, Ольга, – проговорил он.
– И опять уйду и не ворочусь более, если ты будешь играть
мной, – заговорила она. – Тебе понравились однажды мои
слезы, теперь, может быть, ты захотел бы видеть меня у ног
своих и так, мало-помалу, сделать своей рабой, капризничать,
читать мораль, потом плакать, пугаться, пугать меня, а после
спрашивать, что нам делать? Помните, Илья Ильич, – вдруг
гордо прибавила она, встав со скамьи, – что я много выросла
с тех пор, как узнала вас, и знаю, как называется игра, в которую вы играете… но слез моих вы больше не увидите…
– Ах, ей-богу, я не играю! – сказал он убедительно.
– Тем хуже для вас, – сухо заметила она. – На все ваши
опасения, предостережения и загадки я скажу одно: до нынешнего свидания я вас любила и не знала, что мне делать,
теперь знаю, – решительно заключила она, готовясь уйти, –
и с вами советоваться не стану.
– И я знаю, – сказал он, удерживая ее за руку и усаживая
на скамью, и на минуту замолчал, собираясь с духом.
369
Иван ГОНЧАРОВ
– Представь, – начал он, – сердце у меня переполнено
одним желанием, голова – одной мыслью, но воля, язык не
повинуются мне: хочу говорить, и слова нейдут с языка. А ведь
как просто, как… Помоги мне, Ольга.
– Я не знаю, что у вас на уме…
– О, ради бога, без этого вы: твой гордый взгляд убивает
меня, каждое слово, как мороз, леденит…
Она засмеялась.
– Ты сумасшедший! – сказала она, положив ему руку на
голову.
– Вот так, вот я получил дар мысли и слова! Ольга, – сказал
он, став перед ней на колени, – будь моей женой!
Она молчала и отвернулась от него в противоположную
сторону.
– Ольга, дай мне руку! – продолжал он.
Она не давала. Он взял сам и приложил к губам. Она не
отнимала. Рука была тепла, мягка и чуть-чуть влажна. Он старался заглянуть ей в лицо – она отворачивалась все больше.
– Молчание? – сказал он тревожно и вопросительно, це-
луя ей руку.
– Знак согласия! – договорила она тихо, все еще не глядя
на него.
– Что ты теперь чувствуешь? Что думаешь? – спросил он,
вспоминая мечту свою о стыдливом согласии, о слезах.
– То же, что ты, – отвечала она, продолжая глядеть куда-то
в лес, только волнение груди показывало, что она сдерживает
себя.
«Есть ли у ней слезы на глазах?» – думал Обломов, но она
упорно смотрела вниз.
– Ты равнодушна, ты покойна? – говорил он, стараясь
притянуть ее за руку к себе.
– Не равнодушна, но покойна.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]