Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
– Ах ты, баба, солдатка этакая, хочешь ты умничать! Да
разве у нас в Обломовке такой дом был? На мне все держалось одном: одних лакеев, с мальчишками, пятнадцать человек! А вашей братьи, бабья, так и поименно-то не знаешь…
А ты тут… Ах, ты!..
– Я ведь доброго хочу… – начала было она.
– Ну, ну, ну! – хрипел он, делая угрожающий жест локтем
в грудь. – Пошла отсюда, из барских комнат, на кухню… знай
свое бабье дело!
Она усмехнулась и пошла, он мрачно, стороной глядел ей
вслед.
Гордость его страдала, и он мрачно обращался с женой.
Когда же, однако, случилось, что Илья Ильич спрашивал какую-нибудь вещь, а вещи не оказывалось или она оказывалась
разбитою, и вообще, когда случался беспорядок в доме и над
головой Захара собиралась гроза, сопровождаемая «жалкими
словами», Захар мигал Анисье, кивал головой на кабинет барина и, указывая туда большим пальцем, повелительным шепотом говорил, «Поди ты к барину: что ему там нужно?»
Анисья входила, и гроза всегда разрешалась простым объяснением. И сам Захар, чуть начинали проскакивать в речи Обломова «жалкие слова», предлагал ему позвать Анисью.
Таким образом, опять все заглохло бы в комнатах Обломова, если б не Анисья: она уже причислила себя к дому
Обломова, бессознательно разделила неразрываемую жизнь
своего мужа с жизнью, домом и особой Ильи Ильича, и ее
женский глаз и заботливая рука бодрствовали в запущенных
покоях.
Захар только отвернется куда-нибудь, Анисья смахнет
пыль со столов, с диванов, откроет форточку, поправит шторы, приберет к месту кинутые посреди комнаты сапоги, повешенные на парадных креслах панталоны, переберет все пла-
281
Иван ГОНЧАРОВ
тья, даже бумаги, карандаши, ножичек, перья на столе – все
положит в порядке, взобьет измятую постель, поправит подушки – и все в три приема, потом окинет еще беглым взглядом всю комнату, подвинет какой-нибудь стул, задвинет полуотворенный ящик комода, стащит салфетку со стола и быстро
скользнет в кухню, заслыша скрипучие сапоги Захара.
Она была живая, проворная баба, лет сорока семи, с за-
ботливой улыбкой, с бегавшими живо во все стороны глазами, крепкой шеей и грудью и красными, цепкими, никогда не
устающими руками.
Лица у ней почти вовсе не было: только и был заметен нос,
хотя он был небольшой, но он как будто отстал от лица или
неловко был приставлен, и притом нижняя часть его была
вздернута кверху, оттого лица за ним было незаметно: оно так
оттянулось, выцвело, что о носе ее давно уже получишь ясное
понятие, а лица все не заметишь.
Много в свете таких мужей, как Захар. Иногда дипломат
небрежно выслушает совет жены, пожмет плечами – и втихомолку напишет по ее совету.
Иногда администратор, посвистывая, гримасой сожале-
ния ответит на болтовню жены о важном деле – а завтра важно докладывает эту болтовню министру.
Обходятся эти господа с женами так же мрачно или легко,
едва удостаивают говорить, считая их так, если не за баб, как
Захар, так за цветки, для развлечения от деловой, серьезной
жизни…
Уж полдень давно ярко жег дорожки парка. Все сидели
в тени, под холстинными навесами, только няньки с детьми,
группами, отважно ходили и сидели на траве, под полуденными лучами.
Обломов все лежал на диване, веря и не веря смыслу утрен-
него разговора с Ольгой.
282
ОБЛОМОВ • I
– Она любит меня, в ней играет чувство ко мне. Возможно ли? Она обо мне мечтает, для меня пела она так страстно,
и музыка заразила нас обоих симпатией.
Гордость заиграла в нем, засияла жизнь, ее волшебная даль,
все краски и лучи, которых еще недавно не было. Он уже видел себя за границей с ней, в Швейцарии на озерах, в Италии,
ходит в развалинах Рима, катается в гондоле, потом теряется в толпе Парижа, Лондона, потом… потом в своем земном
раю – в Обломовке.
Она – божество, с этим милым лепетом, с этим изящным,
беленьким личиком, тонкой, нежной шеей…
Крестьяне не видали никогда ничего подобного, они падают ниц перед этим ангелом. Она тихо ступает по траве, ходит
с ним в тени березняка, она поет ему…
И он чувствует жизнь, ее тихое теченье, ее сладкие струи,
плесканье… он впадает в раздумье от удовлетворенных желаний, от полноты счастья…
Вдруг лицо его омрачилось.
– Нет, этого быть не может! – вслух произнес он, встав с дивана и ходя по комнате. – Любить меня, смешного, с сонным
взглядом, с дряблыми щеками… Она все смеется надо мной…
Он остановился перед зеркалом и долго рассматривал себя,
сначала неблагосклонно, потом взгляд его прояснел, он даже
улыбнулся.
– Я как будто получше, посвежее, нежели как был в городе, – сказал он, – глаза у меня не тусклые… Вот ячмень показался было, да и пропал… Должно быть, от здешнего воздуха,
много хожу, вина не пью совсем, не лежу… Не надо и в Египет
ехать.
Пришел человек от Марьи Михайловны, Ольгиной тетки,
звать обедать.
– Иду, иду! – сказал Обломов.
283
Иван ГОНЧАРОВ
Человек пошел.
– Постой! Вот тебе.
Он дал ему денег.
Ему весело, легко. В природе так ясно. Люди все добрые, все
наслаждаются, у всех счастье на лице. Только Захар мрачен,
все стороной смотрит на барина, зато Анисья усмехается так
добродушно. «Собаку заведу, – решил Обломов, – или кота…
лучше кота: коты ласковы, мурлычут».
Он побежал к Ольге.
«Но, однакож… Ольга любит меня! – думал он дорогой. –
Это молодое, свежее создание! Ее воображению открыта теперь самая поэтическая сфера жизни: ей должны сниться
юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с задумчивой,
затаенной силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с этой
искрой в глазах, которая тонет и трепещет во взгляде и так
легко добирается до сердца, с мягким и свежим голосом, который звучит как металлическая струна. Наконец, любят и не
юношей, не отвагу на лице, не ловкость в мазурке, не скаканье
на лошади… Положим, Ольга не дюжинная девушка, у которой сердце можно пощекотать усами, тронуть слух звуком
сабли, но ведь тогда надо другое… силу ума, например, чтоб
женщина смирялась и склоняла голову перед этим умом, чтоб
и свет кланялся ему… Или прославленный артист… Я я что такое? Обломов – больше ничего. Вот Штольц – другое дело:
Штольц – ум, сила, уменье управлять собой, другими, судьбой. Куда ни придет, с кем ни сойдется – смотришь, уж овладел, играет, как будто на инструменте… А я?.. И с Захаром
не управлюсь… и с собой тоже… я – Обломов! Штольц! Боже…
Ведь она его любит, – в ужасе подумал он, – сама сказала: как
друга – говорит она, да это ложь, может быть бессознательная… Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает…»
Он пошел тише, тише, тише, одолеваемый сомнениями.
284
ОБЛОМОВ • I
«А что, если она кокетничает со мной?.. Если только…»
Он остановился совсем, оцепенел на минуту.
«Что, если тут коварство, заговор… И с чего я взял, что она
любит меня? Она не сказала: это сатанинский шепот самолюбия! Андрей! Ужели?.. Быть не может: она такая, такая… Вон
она какая!» – Вдруг радостно сказал он, завидя идущую ему
навстречу Ольгу.
Ольга с веселой улыбкой протянула ему руку.
«Нет, она не такая, она не обманщица, – решил он, – обманщицы не смотрят таким ласковым взглядом, у них нет такого искреннего смеха: они все пищат… Но… она, однакож, не
сказала, что любит! – вдруг опять подумал в испуге: это он так
себе растолковал… – А досада отчего же?.. Господи! В какой
я омут попал!»
– Что это у вас? – спросила она.
– Ветка.
– Какая ветка?
– Вы видите: сиреневая.
– Где вы взяли? Тут нет сирени. Где вы шли?
– Это вы давеча сорвали и бросили.
– Зачем же вы подняли?
– Так, мне нравится, что вы… с досадой бросили ее.
– Нравится досада – это новость! Отчего?
– Не скажу.
– Скажите, пожалуйста, я прошу…
– Ни за что, ни за какие блага!
– Умоляю вас.
Он потряс отрицательно головой.
– А если я спою?
– Тогда… может быть…
– Так только музыка действует на вас? – сказала она с нахмуренной бровью. – Так это правда?
285
Иван ГОНЧАРОВ
– Да, музыка, передаваемая вами…
– Ну, я буду петь… Casta diva, Casta di… – зазвучала она
воззвание Нормы и остановилась..
– Ну, говорите теперь! – сказала она.
Он боролся несколько времени с собой.
– Нет, нет! – еще решительнее прежнего заключил он. –
Ни за что… никогда! Если это неправда, если мне так показалось?.. Никогда, никогда!
– Что это такое? Что-нибудь ужасное, – говорила она,
устремив мысль на этот вопрос, а пытливый взгляд на него.
Потом лицо ее наполнялось постепенно сознанием: в ка-
ждую черту пробирался луч мысли, догадки, и вдруг все лицо
озарилось сознанием… Солнце так же иногда, выходя из-за облака, понемногу освещает один куст, другой, кровлю и вдруг
обольет светом целый пейзаж. Она уже знала мысль Обломова.
– Нет, нет, у меня язык не поворотился… – твердил Обло-
мов, – и не спрашивайте.
– Я не спрашиваю вас, – отвечала она равнодушно.
– А как же? Сейчас вы…
– Пойдемте домой, – серьезно, не слушая его, сказала
она, – ma tante ждет.
Она пошла вперед, оставила его с теткой и прямо прошла
в свою комнату.
ГЛАВА VIII
Весь этот день был днем постепенного разочарования для
Обломова. Он провел его с теткой Ольги, женщиной очень умной, приличной, одетой всегда прекрасно, всегда в новом шелковом платье, которое сидит на ней отлично, всегда в таких изящных кружевных воротничках, чепец тоже со вкусом сделан,
и ленты прибраны кокетливо к ее почти пятидесятилетнему,
но еще свежему лицу. На цепочке висит золотой лорнет.
Позы, жесты ее исполнены достоинства, она очень ловко
драпируется в богатую шаль, так кстати обопрется локтем на
шитую подушку, так величественно раскинется на диване. Ее
никогда не увидишь за работой: нагибаться, шить, заниматься мелочью нейдет к ее лицу, важной фигуре. Она и приказания слугам и служанкам отдавала небрежным тоном, коротко
и сухо.
Она иногда читала, никогда не писала, но говорила хорошо,
впрочем больше по-французски. Однакож она тотчас заметила, что Обломов не совсем свободно владеет французским языком, и со второго дня перешла на русскую речь.
В разговоре она не мечтает и не умничает, у ней, кажется,
проведена в голове строгая черта, за которую ум не переходил
никогда. По всему видно было, что чувство, всякая симпатия,
не исключая и любви, входят или входили в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда как у других женщин сразу
увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах, участвует
во всех вопросах жизни и что все остальное входит стороной,
настолько, насколько остается простора от любви.
У этой женщины впереди всего шло уменье жить, управлять собой, держать в равновесии мысль с намерением, на-
287
Иван ГОНЧАРОВ
мерение с исполнением. Нельзя было застать ее неприготовленную, врасплох, как бдительного врага, которого, когда ни
подкараульте, всегда встретите устремленный на вас, ожидающий взгляд.
Стихия ее была свет, и оттого такт, осторожность шли у
ней впереди каждой мысли, каждого слова и движения.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных дви-
жений сердца, никому не поверяет душевных тайн, не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки, с которой
бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон Лангвагеном часто остается она наедине, вечером он сидит иногда
до полуночи, но почти всегда при Ольге, и то они все больше
молчат, но молчат как-то значительно умно, как будто что-то
знают такое, чего другие не знают, но и только.
Они, по-видимому, любят быть вместе – вот единственное
заключение, какое можно вывести, глядя на них, обходится
она с ним так же, как и с другими: благосклонно, с добротой,
но так же ровно и покойно.
Злые языки воспользовались было этим и стали намекать
на какую-то старинную дружбу, на поездку за границу вместе:
но в отношениях ее к нему не проглядывало ни тени какойнибудь затаившейся особенной симпатии, а это бы прорвалось наружу.
Между тем он был опекун небольшого имения Ольги, ко-
торое как-то попало в залог при одном подряде, да там и село.
Барон вел процесс, то есть заставлял какого-то чиновника
писать бумаги, читал их сквозь лорнетку, подписывал и посылал того же чиновника с ними в присутственные места,
а сам связями своими в свете давал этому процессу удовлетворительный ход. Он подавал надежду на скорое и счастливое
окончание. Это прекратило злые толки, и барона привыкли
видеть в доме, как родственника.
288
ОБЛОМОВ • I
Ему было под пятьдесят лет, но он был очень свеж, только красил усы и прихрамывал немного на одну ногу. Он был
вежлив до утонченности, никогда не курил при дамах, не клал
ногу на другую и строго порицал молодых людей, которые позволяют себе в обществе опрокидываться в кресле и поднимать коленку и сапоги наравне с носом. Он и в комнате сидел
в перчатках, снимая их, только когда садился обедать.
Одет был в последнем вкусе и в петлице фрака носил много ленточек. Ездил всегда в карете и чрезвычайно берег лошадей: садясь в экипаж, он прежде обойдет кругом его, осмотрит
сбрую, даже копыта лошадей, а иногда вынет белый платок
и потрет по плечу или хребту лошадей, чтоб посмотреть, хорошо ли они вычищены.
Знакомого он встречал с благосклонно-вежливой улыбкой,
незнакомого – сначала холодно, но когда его представляли
ему, холодность заменялась также улыбкой, и представленный мог уже рассчитывать на нее всегда.
Рассуждал он обо всем: и о добродетели, и о дороговизне, о
науках и о свете одинаково отчетливо, выражал свое мнение
в ясных и законченных фразах, как будто говорил сентенциями, уже готовыми, записанными в какой-нибудь курс и пущенными для общего руководства в свет.
Отношения Ольги к тетке были до сих пор очень просты
и покойны: в нежности они не переходили никогда границ
умеренности, никогда не ложилось между ними и тени неудовольствия.
Это происходило частью от характера Марьи Михайловны, тетки Ольги, частью от совершенного недостатка всякого
повода для обеих – вести себя иначе. Тетке не приходило в голову требовать от Ольги что-нибудь такое, что б резко противоречило ее желаниям, Ольге не приснилось бы во сне не
исполнить желания тетки, не последовать ее совету.
289
Иван ГОНЧАРОВ
И в чем проявлялись эти желания? – В выборе платья,
в прическе, в том, например, поехать ли во французский театр
или в оперу.
Ольга слушалась настолько, насколько тетка выражала же-
лание или высказывала совет, отнюдь не более, – а она всегда
высказывала его с умеренностью до сухости, насколько допускали права тетки, никогда более.
Отношения эти были так бесцветны, что нельзя было ни-
как решить, есть ли в характере тетки какие-нибудь притязания на послушание Ольги, на ее особенную нежность или есть
ли в характере Ольги послушание к тетке и особенная к ней
нежность.
Зато с первого раза, видя их вместе, можно было решить,
что они – тетка и племянница, а не мать и дочь.
– Я еду в магазин: не надо ли тебе чего-нибудь? – спраши-
вала тетка.
– Да, ma tante, мне нужно переменить лиловое платье, –
говорила Ольга, и они ехали вместе, или: – Нет, ma tante, –
скажет Ольга, – я недавно была.
Тетка возьмет ее двумя пальцами за обе щеки, поцелует
в лоб, а она поцелует руку у тетки, и та поедет, а эта останется.
– Мы опять ту же дачу возьмем? – скажет тетка ни вопро-
сительно, ни утвердительно, а так, как будто рассуждает сама
с собой и не решается.
– Да, там очень хорошо, – говорила Ольга.
И дачу брали.
А если Ольга скажет:
– Ах, ma tante, неужели вам не наскучил этот лес да песок?
Не лучше ли посмотреть в другой стороне?
– Посмотрим, – говорила тетка. – Поедем, Оленька, в те-
атр? – говорила тетка, – давно кричат об этой пьесе.
– С удовольствием, – отвечала Ольга, но без торопливого
желания угодить, без выражения покорности.
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]