Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
– Илья Ильич! – отвечала она робко, и оба остановились.
– Здравствуйте, – сказал он.
– Здравствуйте, – говорила она.
– Вы куда идете? – спросил он.
– Так… – сказала она, не поднимая глаз.
– Я вам мешаю?
– О, ничуть… – отвечала она, взглянув на него быстро
и с любопытством.
– Можно мне с вами? – спросил он вдруг, кинув на нее
пытливый взгляд.
Они молча шли по дорожке. Ни от линейки учителя, ни от
бровей директора никогда в жизни не стучало так сердце Обломова, как теперь. Он хотел что-то сказать, пересиливал себя,
но слова с языка не шли, только сердце билось неимоверно,
как перед бедой.
– Не получили ли вы письма от Андрея Иваныча? – спросила она.
– Получил, – отвечал Обломов.
– Что он пишет?
– Зовет в Париж.
– Что ж вы?
– Поеду.
– Когда?
– Ужо… нет, завтра… как соберусь.
– Отчего так скоро? – спросила она.
Он молчал.
– Вам дача не нравится, или… скажите, отчего вы хотите
уехать?
«Дерзкий! Он еще ехать хочет!» – подумала она.
– Мне отчего-то больно, неловко, жжет меня, – прошептал Обломов, не глядя на нее.
Она молчала, сорвала ветку сирени и нюхала ее, закрыв
лицо и нос.
271
Иван ГОНЧАРОВ
– Понюхайте, как хорошо пахнет! – сказала она и закрыла
нос и ему.
– А вот ландыши! Постойте, я нарву, – говорил он, нагиба-
ясь к траве, – те лучше пахнут: полями, рощей, природы больше. А сирень все около домов растет, ветки так и лезут в окна,
запах приторный. Вон еще роса на ландышах не высохла.
Он поднес ей несколько ландышей.
– А резеду вы любите? – спросила она.
– Нет: сильно очень пахнет, ни резеды, ни роз не люблю.
Да я вообще не очень люблю цветов, в поле еще так, а в комнате – сколько возни с ними… сор…
– А вы любите, чтоб в комнатах чисто было? – спросила
она, лукаво поглядывая на него. – Не терпите сору?
– Да, но у меня человек такой… – бормотал он. «О,
злая!» – прибавил про себя.
– Вы прямо в Париж поедете? – спросила она.
– Да, Штольц давно ждет меня.
– Отвезите письмо к нему, я напишу, – сказала она.
– Так дайте сегодня, я завтра в город перееду.
– Завтра? – спросила она. – Отчего так скоро? Вас как буд-
то гонит кто-нибудь.
– И так гонит.
– Кто же?
– Стыд… – прошептал он.
– Стыд! – повторила она машинально. «Вот теперь скажу
ему: мсьё Обломов, я никак не ожидала…»
– Да, Ольга Сергеевна, – наконец пересилил он себя, – вы,
я думаю, удивляетесь… сердитесь…
«Ну, пора… вот настоящая минута. – Сердце так и стучало
у ней. – Не могу, боже мой!»
Он старался заглянуть ей в лицо, узнать, что она, но она
нюхала ландыши и сирени и не знала сама, что она… что ей
сказать, что сделать.
272
ОБЛОМОВ • I
«Ах, Сонечка сейчас бы что-нибудь выдумала, а я такая глупая! Ничего не умею… мучительно!» – думала она.
– Я совсем забыла… – сказала она.
– Поверьте мне, это было невольно… я не мог удержаться… – заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. – Если
б гром загремел тогда, камень упал бы надо мной, я бы всетаки сказал. Этого никакими силами удержать было нельзя…
Ради бога, не подумайте, чтоб я хотел… я сам через минуту бог
знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово…
Она шла, потупя голову и нюхая цветы.
– Забудьте же это, – продолжал он, – забудьте, тем более
что это неправда…
– Неправда? – вдруг повторила она, выпрямилась и выронила цветы.
Глаза ее вдруг раскрылись широко и блеснули изумлением.
– Как неправда? – повторила она еще.
– Да, ради бога, не сердитесь и забудьте. Уверяю вас, это
только минутное увлечение… от музыки.
– Только от музыки!..
Она изменилась в лице: пропали два розовые пятнышка,
и глаза потускли.
«Вот ничего и нет! Вот он взял назад неосторожное слово, и сердиться не нужно!.. Вот и хорошо… теперь покойно… Можно по-прежнему говорить, шутить…» – думала она
и сильно рванула мимоходом ветку с дерева, оторвала губами
один листок и потом тотчас же бросила и ветку и листок на
дорожку.
– Вы не сердитесь? Забыли? – говорил Обломов, наклоняясь к ней.
– Да что такое? О чем вы просите? – с волнением, почти
с досадой отвечала она, отворачиваясь от него. – Я все забыла…
я такая беспамятная!
273
Иван ГОНЧАРОВ
Он замолчал и не знал, что делать. Он видел только внезап-
ную досаду и не видал причины.
«Боже мой! – думала она. – Вот все пришло в порядок,
этой сцены как не бывало, слава богу! Что ж… Ах, боже мой!
Что ж это такое? Ах, Сонечка, Сонечка! Какая ты счаст ливая!»
– Я домой пойду, – вдруг сказала она, ускоряя шаги и по-
ворачивая в другую аллею.
У ней в горле стояли слезы. Она боялась заплакать.
– Не туда, здесь ближе, – заметил Обломов. «Дурак, –
сказал он сам себе уныло, – нужно было объясняться! Теперь пуще разобидел. Не надо было напоминать: оно бы так
и прошло, само бы забылось. Теперь, нечего делать, надо выпросить прощение».
«Мне, должно быть, оттого стало досадно, – думала она, –
что я не успела сказать ему: мсьё Обломов, я никак не ожидала, чтобы вы позволили… Он предупредил меня… „Неправда“!
Скажите пожалуйста, он еще лгал! Да как он смел?»
– Точно ли вы забыли? – спросил он тихо.
– Забыла, все забыла! – скоро проговорила она, торопясь
идти домой.
– Дайте руку, в знак, что вы не сердитесь..
Она, не глядя на него, подала ему концы пальцев и, едва он
коснулся их, тотчас же отдернула руку назад.
– Нет, не сердитесь! – сказал он со вздохом. – Как уве-
рить мне вас, что это было увлечение, что я не позволил бы
себе забыться?.. Нет, конечно, не стану больше слушать вашего
пения…
– Никак не уверяйте: не надо мне ваших уверений… –
с живостью сказала она. – Я и сама не стану петь!
– Хорошо, я замолчу, – сказал он, – только, ради бога, не
уходите так, а то у меня на душе останется такой камень.
Она пошла тише и стала напряженно прислушиваться к
его словам.
274
ОБЛОМОВ • I
– Если правда, что вы заплакали бы, не услыхав, как я ахнул
от вашего пения, то теперь, если вы так уйдете, не улыбнетесь,
не подадите руки дружески, я… пожалейте, Ольга Сергеевна!
Я буду нездоров, у меня колени дрожат, я насилу стою…
– Отчего? – вдруг спросила она, взглянув на него.
– И сам не знаю, – сказал он, – стыд у меня прошел теперь: мне не стыдно от моего слова… мне кажется, в нем…
Опять у него мурашки поползли по сердцу, опять чтото лишнее оказалось там, опять ее ласковый и любопытный
взгляд стал жечь его. Она так грациозно оборотилась к нему,
с таким беспокойством ждала ответа.
– Что в нем? – нетерпеливо спросила она.
– Нет, боюсь сказать: вы опять рассердитесь.
– Говорите! – сказала она повелительно.
Он молчал.
– Мне опять плакать хочется, глядя на вас… Видите, у меня
нет самолюбия, я не стыжусь сердца…
– Отчего же плакать? – спросила она, и на щеках появились два розовые пятна.
– Мне все слышится ваш голос… я опять чувствую…
– Что? – сказала она, и слезы отхлынули от груди, она ждала напряженно.
Они подошли к крыльцу.
– Чувствую… – торопился досказать Обломов и остановился.
Она медленно, как будто с трудом, всходила по ступеням.
– Ту же музыку… то же… волнение… то же… чув… простите,
простите – ей-богу, не могу сладить с собой…
– M-r Обломов… – строго начала она, потом вдруг лицо ее
озарилось лучом улыбки, – я не сержусь, прощаю, – прибавила она мягко, – только вперед…
Она, не оборачиваясь, протянула ему назад руку, он схватил ее, поцеловал в ладонь, она тихо сжала его губы и мгновенно порхнула в стеклянную дверь, а он остался как вкопанный.
ГЛАВА VII
Долго он глядел ей вслед большими глазами, с разинутым
ртом, долго поводил взглядом по кустам…
Прошли чужие, пролетела птица. Баба мимоходом спросила, не надо ли ему ягод – столбняк продолжался.
Он опять пошел тихонько по той же аллее и до половины
ее дошел тихо, набрел на ландыши, которые уронила Ольга, на
ветку сирени, которую она сорвала и с досадой бросила.
«Отчего это она?» – стал он соображать, припоминать…
– Дурак, дурак! – вдруг вслух сказал он, хватая ландыши,
ветку, и почти бегом бросился по аллее. – Я прощенья просил,
а она… ах, ужель?.. Какая мысль!
Счастливый, сияющий, точно «с месяцем во лбу», по выражению няньки, пришел он домой, сел в угол дивана и быстро
начертил по пыли на столе крупными буквами: «Ольга».
– Ах, какая пыль! – очнувшись от восторга, заметил он. –
Захар! Захар! – долго кричал он, потому что Захар сидел с кучерами у ворот, обращенных в переулок.
– Поди ты! – грозным шепотом говорила Анисья, дергая
его за рукав. – Барин давно зовет тебя.
– Посмотри, Захар, что это такое? – сказал Илья Ильич, но
мягко, с добротой: он сердиться был не в состоянии теперь. –
Ты и здесь хочешь такой же беспорядок завести: пыль, паутину? Нет, извини, я не позволю! И так Ольга Сергеевна мне
проходу не дает: «Вы любите, говорит, сор».
– Да, им хорошо говорить: у них пятеро людей, – заметил
Захар, поворачиваясь к двери.
– Куда ты? Возьми да смети: здесь сесть нельзя, ни облокотиться… Ведь это гадость, это… обломовщина!
277
Иван ГОНЧАРОВ
Захар надулся и стороной посмотрел на барина.
«Вона! – подумал он, – еще выдумал какое-то жалкое сло-
во! А знакомое!»
– Ну, мети же, что стоишь? – сказал Обломов.
– Чего мести? Я мел сегодня! – упрямо отвечал Захар.
– А откуда ж пыль, если мел? Смотри, вон, вон! Чтоб не
было! Сейчас смести!
– Я мел, – твердил Захар, – не по десяти же раз мести!
А пыль с улицы набирается… здесь поле, дача, пыли много на
улице.
– Да ты, Захар Трофимыч, – начала Анисья, вдруг выглянув
из другой комнаты, – напрасно сначала метешь пол, а потом
со столов сметаешь: пыль-то опять и насядет… Ты бы прежде…
– Ты что тут пришла указывать? – яростно захрипел За-
хар. – Иди к своему месту!
– Где же это видано – сначала пол мести, а потом со столов
убирать?.. Барин оттого и гневается…
– Ну, ну, ну! – закричал он, замахиваясь на нее локтем
в грудь.
Она усмехнулась и спряталась. Обломов махнул и ему ру-
кой, чтоб он шел вон. Он прилег на шитую подушку головой,
приложил руку к сердцу и стал прислушиваться, как оно стучит.
«Ведь это вредно, – сказал он про себя. – Что делать? Если
с доктором посоветоваться, он, пожалуй, в Абиссинию пошлет!»
Пока Захар и Анисья не были женаты, каждый из них за-
нимался своею частью и не входил в чужую, то есть Анисья
знала рынок и кухню и участвовала в убирании комнат только
раз в год, когда мыли полы.
Но после свадьбы доступ в барские покои ей сделался сво-
боднее. Она помогала Захару, и в комнатах стало чище, и вооб-
278
ОБЛОМОВ • I
ще некоторые обязанности мужа она взяла на себя, частью добровольно, частью потому, что Захар деспотически возложил
их на нее.
– На вот, выколоти-ко ковер, – хрипел он повелительно,
или: – Ты бы перебрала вон, что там в углу навалено, да лишнее вынесла бы в кухню, – говорил он.
Так блаженствовал он с месяц: в комнатах чисто, барин не
ворчит, «жалких слов» не говорит, и он, Захар, ничего не делает. Но это блаженство миновалось – и вот по какой причине.
Лишь только они с Анисьей принялись хозяйничать в барских комнатах вместе, Захар что ни сделает, окажется глупостью. Каждый шаг его – все не то и не так. Пятьдесят пять
лет ходил он на белом свете с уверенностью, что все, что он ни
делает, иначе и лучше сделано быть не может.
И вдруг теперь в две недели Анисья доказала ему, что
он – хоть брось, и притом она делает это с такой обидной снисходительностью, так тихо, как делают только с детьми или с совершенными дураками, да еще усмехается, глядя на него.
– Ты, Захар Трофимыч, – ласково говорила она, – напрасно прежде закрываешь трубу, а потом форточки отворяешь:
опять настудишь комнаты.
– А как же по-твоему? – с грубостью мужа спросил он, –
когда же отворять?
– А когда затопишь: воздух и вытянет, а потом нагреется
опять, – отвечала она тихо.
– Экая дура! – говорил он. – Двадцать лет я делал так, а для
тебя менять стану…
На полке шкафа лежали у него вместе чай, сахар, лимон,
серебро, тут же вакса, щетки и мыло.
Однажды он пришел и вдруг видит, что мыло лежит на
умывальном столике, щетки и вакса в кухне на окне, а чай
и сахар в особом ящике комода.
279
Иван ГОНЧАРОВ
– Это ты что у меня тут все будоражишь по-своему – а? –
грозно спросил он. – Я нарочно сложил все в один угол, чтоб
под рукой было, а ты разбросала все по разным местам?
– А чтоб чай не пахнул мылом, – кротко заметила она.
В другой раз она указала ему две-три дыры на барском
платье от моли и сказала, что в неделю раз надо непременно
встряхнуть и почистить платье.
– Дай я выколочу веничком, – ласково заключила она.
Он вырвал у ней веничек и фрак, который было она взяла,
и положил на прежнее место.
Когда еще он однажды, по обыкновению, стал пенять, на
барина, что тот бранит его понапрасну за тараканов, что «не
он выдумал их», Анисья молча выбрала с полки куски и завалявшиеся с незапамятных времен крошки черного хлеба,
вымела и вымыла шкафы, посуду – и тараканы почти совсем
исчезли.
Захар все еще не понимал хорошенько, в чем дело, и при-
писывал это только ее усердию. Но когда однажды он понес
поднос с чашками и стаканами, разбил два стакана и начал,
по обыкновению, ругаться и хотел бросить на пол и весь поднос, она взяла поднос у него из рук, поставила другие стаканы,
еще сахарницу, хлеб, и так уставила все, что ни одна чашка не
шевельнулась, и потом показала ему, как взять поднос одной
рукой, как плотно придержать другой, потом два раза прошла
по комнате, вертя подносом направо и налево, и ни одна ложечка не пошевелилась на нем, Захару вдруг ясно стало, что
Анисья умнее его!
Он вырвал у ней поднос, разронял стаканы и уже с тех пор
не мог простить ей этого.
– Вот видишь, как надо! – еще прибавила она тихо.
Он взглянул на нее с тупым высокомерием, а она усмеха-
ется.
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]