Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
– Ольга Сергеевна! – взывал он, пробравшись между кустами до половины горы и заглядывая наверх. «В половине
шестого назначила она», – говорил он про себя.
Она не удержала смеха.
– Ольга, Ольга! Ах, да вы там! – сказал он и полез на гору.
– Ух! Охота же вам прятаться на горе! – Он сел подле
нее. – Чтоб помучить меня, вы и сами мучитесь.
– Откуда вы? Прямо из дома? – спросила она.
– Нет, я к вам зашел, там сказали, что вы ушли.
– Что вы сегодня делали? – спросила она.
– Сегодня…
– Бранились с Захаром? – досказала она.
Он засмеялся этому, как делу совершенно невозможному.
– Нет, я читал «Revue». Но, послушайте, Ольга…
Но он ничего не сказал, сел только подле нее и погрузился
в созерцание ее профиля, головы, движения руки взад и вперед, как она продевала иглу в канву и вытаскивала назад. Он
наводил на нее взгляд, как зажигательное стекло, и не мог отвести.
Сам он не двигался, только взгляд поворачивался то вправо,
то влево, то вниз, смотря по тому, как двигалась рука. В нем
была деятельная работа: усиленное кровообращение, удвоенное биение пульса и кипение у сердца – все это действовало
так сильно, что он дышал медленно и тяжело, как дышат перед казнью и в момент высочайшей неги духа.
Он был нем и не мог даже пошевелиться, только влажные
от умиления глаза неотразимо были устремлены на нее.
Она по временам кидала на него глубокий взгляд, читала
немудреный смысл, начертанный на его лице, и думала: «Боже
мой! Как он любит! Как он нежен, как нежен!» И любовалась,
гордилась этим поверженным к ногам ее, ее же силою, человеком!
311
Иван ГОНЧАРОВ
Момент символических намеков, знаменательных улыбок,
сиреневых веток прошел невозвратно. Любовь делалась строже, взыскательнее, стала превращаться в какую-то обязанность, явились взаимные права. Обе стороны открывались более и более: недоразумения, сомнения исчезали или уступали
место более ясным и положительным вопросам.
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые
годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже,
действительнее, нежели Штольц, потом, по мере сближения
с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием
Обломова она перешла к деспотическому проявлению воли,
отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго
требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум,
то запутывая его в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос,
то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
И он бился, ломал голову, изворачивался, чтобы не упасть
тяжело в глазах ее или чтоб помочь ей разъяснить какой-нибудь узел, не то так геройски рассечь его.
Вся ее женская тактика была проникнута нежной симпа-
тией, все его стремления поспеть за движением ее ума дышали страстью.
Но чаще он изнемогал, ложился у ног ее, прикладывал руку
к сердцу и слушал, как оно бьется, не сводя с нее неподвижного, удивленного, восхищенного взгляда.
«Как он любит меня!» – твердила она в эти минуты, лю-
буясь им. Если же иногда замечала она затаившиеся прежние черты в душе Обломова, – а она глубоко умела смотреть
в нее, – малейшую усталость, чуть заметную дремоту жизни,
на него лились упреки, к которым изредка примешивалась горечь раскаяния, боязнь ошибки.
Иногда только соберется он зевнуть, откроет рот – его по-
ражает ее изумленный взгляд: он мгновенно сомкнет рот, так
312
ОБЛОМОВ • I
что зубы стукнут. Она преследовала малейшую тень сонливости даже у него на лице. Она спрашивала не только, что он
делает, но и что будет делать.
Еще сильнее, нежели от упреков, просыпалась в нем бодрость, когда он замечал, что от его усталости уставала и она,
делалась небрежною, холодною. Тогда в нем появлялась лихорадка жизни, сил, деятельности, и тень исчезала опять, и симпатия била опять сильным и ясным ключом.
Но все эти заботы не выходили пока из магического круга любви, деятельность его была отрицательная: он не спит,
читает, иногда подумывает писать и план, много ходит, много ездит. Дальнейшее же направление, самая мысль жизни,
дело – остается еще в намерениях.
– Какой еще жизни и деятельности хочет Андрей? – говорил Обломов, тараща глаза после обеда, чтоб не заснуть. – Разве это не жизнь? Разве любовь не служба? Попробовал бы он!
Каждый день – верст по десяти пешком! Вчера ночевал в городе, в дрянном трактире, одетый, только сапоги снял, и Захара не было – все по милости ее поручений!
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит
ему специальный вопрос и требует от него, как от какогонибудь профессора, полного удовлетворения, а это случалось
с ней часто, вовсе не из педантизма, а просто из желания знать,
в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно
Обломова, а увлекалась самым вопросом.
– Зачем нас не учат этому? – с задумчивой досадой говорила она, иногда с жадностью, урывками, слушая разговор о
чем-нибудь, что привыкли считать ненужным женщине.
Однажды вдруг приступила к нему с вопросами о двойных
звездах: он имел неосторожность сослаться на Гершеля и был
послан в город, должен был прочесть книгу и рассказать ей,
пока она не удовлетворилась.
313
Иван ГОНЧАРОВ
В другой раз, опять по неосторожности, вырвалось у него
в разговоре с бароном слова два о школах живописи – опять
ему работа на неделю: читать, рассказывать, да потом еще поехали в Эрмитаж: и там еще он должен был делом подтверждать ей прочитанное.
Если он скажет что-нибудь наобум, она сейчас увидит, да
тут-то и пристанет.
Потом он должен был с неделю ездить по магазинам, от-
ыскивать гравюры с лучших картин.
Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные
лавки за новыми увражами и иногда целую ночь не спал, рылся, читал, чтоб утром, будто нечаянно, отвечать на вчерашний
вопрос знанием, вынутым из архива памяти.
Она предлагала эти вопросы не с женскою рассеянностью,
не по внушению минутного каприза знать то или другое, а настойчиво, с нетерпением, и в случае молчания Обломова казнила его продолжительным, испытующим взглядом. Как он
дрожал от этого взгляда!
– Что вы не скажете ничего, молчите? – спросила она. –
Можно подумать, что вам скучно.
– Ах! – произнес он, как будто приходя в себя от обморо-
ка. – Как я люблю вас!
– В самом деле? А не спроси я, оно и не похоже, – сказала
она.
– Да неужели вы не чувствуете, что во мне происходит? –
начал он. – Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку… что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое,
точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье в организме один и тот же процесс:
тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко…
Она поглядела на него молча, как будто поверяла слова его,
сравнила с тем, что у него написано на лице, и улыбнулась: по-
314
ОБЛОМОВ • I
верка оказалась удовлетворительною. На лице ее разлито было
дыхание счастья, но мирного, которое, казалось, ничем не возмутишь. Видно, что у ней не было тяжело на сердце, а только
хорошо, как в природе в это тихое утро.
– Что со мной? – в раздумье спросил будто себя Обломов.
– Сказать – что?
– Скажите.
– Вы… влюблены.
– Да, конечно, – подтвердил он, отрывая ее руку от канвы,
и не поцеловал, а только крепко прижал ее пальцы к губам
и располагал, кажется, держать так долго.
Она пробовала тихонько отнять, но он крепко держал.
– Ну, пустите, довольно, – сказала она.
– А вы? – спросил он. – Вы… не влюблены…
– Влюблена, нет… я не люблю этого: я вас люблю! – сказала
она и поглядела на него долго, как будто поверяла и себя, точно ли она любит.
– Лю… блю! – произнес Обломов. – Но ведь любить можно мать, отца, няньку, даже собачонку: все это покрывается
общим, собирательным понятием «люблю», как старым…
– Халатом? – сказала она засмеявшись. – A propos1, где
ваш халат?
– Какой халат? У меня никакого не было.
Она посмотрела на него с улыбкой упрека.
– Вот вы о старом халате! – сказал он. – Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас
порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы,
а вы… бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и говорю, что без
этого нет и прямой любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не
влюбляются, а любят их…
1
Кстати
315
Иван ГОНЧАРОВ
– Не знаю, – говорила она задумчиво, как будто вникая
в себя и стараясь уловить, что в ней происходит. – Не знаю,
влюблена ли я в вас, если нет, то, может быть, не наступила
еще минута, знаю только одно, что я так не любила ни отца,
ни мать, ни няньку…
– Какая же разница? Чувствуете ли вы что-нибудь особен-
ное!.. – добивался он.
– А вам хочется знать? – спросила она лукаво.
– Да, да, да! Неужели у вас нет потребности высказаться?
– А зачем вам хочется знать?
– Чтоб поминутно жить этим: сегодня, всю ночь, за-
втра – до нового свидания… Я только тем и живу.
– Вот видите, вам нужно обновлять каждый день запас ва-
шей нежности! Вот где разница между влюбленным и любящим. Я…
– Вы?.. – нетерпеливо ждал он.
– Я люблю иначе, – сказала она, опрокидываясь спиной
на скамью и блуждая глазами в несущихся облаках. – Мне
без вас скучно, расставаться с вами ненадолго – жаль, надолго – больно. Я однажды навсегда узнала, увидела и верю,
что вы меня любите, – и счастлива, хоть не повторяйте мне
никогда, что любите меня. Больше и лучше любить я не
умею.
«Это слова… как будто Корделии!» – подумал Обломов,
глядя на Ольгу страстно…
– Умрете… вы, – с запинкой продолжала она, – я буду но-
сить вечный траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую – роптать, проклинать не стану, а про
себя пожелаю вам счастья… Для меня любовь эта – все равно
что… жизнь, а жизнь…
Она искала выражения.
– Что ж жизнь, по-вашему? – спросил Обломов.
316
ОБЛОМОВ • I
– Жизнь – долг, обязанность, следовательно любовь – тоже
долг: мне как будто бог послал ее, – досказала она, подняв глаза к небу, – и велел любить.
– Корделия! – вслух произнес Обломов. – И ей двадцать
один год! Так вот что любовь, по-вашему! – прибавил он в раздумье.
– Да, и у меня, кажется, достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь…
«Кто ж внушил ей это! – думал Обломов, глядя на нее чуть
не с благоговением. – Не путем же опыта, истязаний, огня
и дыма дошла она до этого ясного и простого понимания жизни и любви».
– А есть радости живые, есть страсти? – заговорил он.
– Не знаю, – сказала она, – я не испытала и не понимаю,
что это такое.
– О, как я понимаю теперь!
– Может быть, и я со временем испытаю, может быть, и у
меня будут те же порывы, как у вас, так же буду глядеть при
встрече на вас и не верить, точно ли вы передо мной… А это,
должно быть, очень смешно! – весело прибавила она. – Какие
вы глаза иногда делаете: я думаю, ma tante замечает.
– В чем же счастье у вас в любви, – спросил он, – если у вас
нет тех живых радостей, какие испытываю я?..
– В чем? А вот в чем! – говорила она, указывая на него, на
себя, на окружавшее их уединение. – Разве это не счастье, разве я жила когда-нибудь так? Прежде я не просидела бы здесь
и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне
было скучно, не о чем: я все думала, как бы остаться одной…
А теперь… и молчать вдвоем весело!
Она повела глазами вокруг, по деревьям, по траве, потом
остановила их на нем, улыбнулась и подала ему руку.
317
Иван ГОНЧАРОВ
– Разве мне не будет больно ужо, когда вы будете ухо-
дить? – прибавила она. – Разве я не стану торопиться поскорей лечь спать, чтоб заснуть и не видать скучной ночи? Разве
завтра не пошлю к вам утром. Разве…
С каждым «разве» лицо Обломова все расцветало, взгляд
наполнялся лучами.
– Да, да, – повторил он, – я тоже жду утра, и мне скучна
ночь, и я завтра пошлю к вам не за делом, а чтоб только произнести лишний раз и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать
от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать, что
они уж вас видели… Мы думаем, ждем, живем и надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убеждаюсь, что вы
любите меня, как не любили ни отца, ни тетку, ни…
– Ни собачонку, – сказала она и засмеялась.
– Верьте же мне, – заключила она, – как я вам верю, и не
сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад, разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода,
но… Знаете ли, – сказала она с уверенностью в голосе, – в месяц, с тех пор, как знаю вас, я много передумала и испытала,
как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу…
Не сомневайтесь же…
– Не могу не сомневаться, – перебил он, – не требуйте
этого. Теперь, при вас, я уверен во всем: ваш взгляд, голос, все
говорит. Вы смотрите на меня, как будто говорите: мне слов
не надо, я умею читать ваши взгляды. Но когда вас нет, начинается такая мучительная игра в сомнения, в вопросы, и мне
опять надо бежать к вам, опять взглянуть на вас, без этого я не
верю. Что это?
– А я верю вам: отчего же? – спросила она.
– Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зара-
женный страстью! В глазах моих вы видите, я думаю, себя, как
318
ОБЛОМОВ • I
в зеркале. Притом вам двадцать лет, посмотрите на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления… хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу, любить – о, да тут с ума сойдешь! А вы так ровны, покойны,
и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю…»,
здесь начинается тревога…
Он указал на сердце.
– Люблю, люблю, люблю – вот вам на трое суток запаса! –
сказала она, вставая со скамьи.
– Вы все шутите, а мне-то каково! – вздохнув, заметил он,
спускаясь с нею с горы.
Так разыгрывался между ними все тот же мотив в разнообразных варьяциях. Свидания, разговоры – все это была одна
песнь, одни звуки, один свет, который горел ярко, и только
преломлялись и дробились лучи его на розовые, на зеленые,
на палевые и трепетали в окружавшей их атмосфере. Каждый
день и час приносил новые звуки и лучи, но свет горел один,
мотив звучал все тот же.
И он, и она прислушивались к этим звукам, уловляли их
и спешили выпевать, что каждый слышит, друг перед другом, не подозревая, что завтра зазвучат другие звуки, явятся
иные лучи, и забывая на другой день, что вчера было пение
другое.
Она одевала излияния сердца в те краски, какими горело
ее воображение в настоящий момент, и веровала, что они
верны природе, и спешила в невинном и бессознательном
кокетстве явиться в прекрасном уборе перед глазами своего
друга.
Он веровал еще больше в эти волшебные звуки, в обаятельный свет и спешил предстать перед ней во всеоружии страсти,
показать ей весь блеск и всю силу огня, который пожирал его
душу.
319
Иван ГОНЧАРОВ
Они не лгали ни перед собой, ни друг другу: они выдавали
то, что говорило сердце, а голос его проходил чрез воображение.
Обломову нужды, в сущности, не было, являлась ли Ольга
Корделией и осталась ли бы верна этому образу или пошла
бы новой тропой и преобразилась в другое видение, лишь бы
она являлась в тех же красках и лучах, в каких она жила в его
сердце, лишь бы ему было хорошо.
И Ольга не справлялась, поднимет ли страстный друг ее
перчатку, если б она бросила ее в пасть ко льву, бросится ли
для нее в бездну, лишь бы она видела симптомы этой страсти,
лишь бы он оставался верен идеалу мужчины, и притом мужчины, просыпающегося чрез нее к жизни, лишь бы от луча ее
взгляда, от ее улыбки горел огонь бодрости в нем и он не переставал бы видеть в ней цель жизни.
И поэтому в мелькнувшем образе Корделии, в огне стра-
сти Обломова отразилось только одно мгновение, одно эфемерное дыхание любви, одно ее утро, один прихотливый узор.
А завтра, завтра блеснет уже другое, может быть такое же
прекрасное, но все-таки другое…
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]