Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
– Так! – только и было ответа.
Отец спросил: готов ли у него перевод из Корнелия Непота
на немецкий язык.
– Нет, – отвечал он.
Отец взял его одной рукой за воротник, вывел за ворота,
надел ему на голову фуражку и ногой толкнул сзади так, что
сшиб с ног.
– Ступай, откуда пришел, – прибавил он, – и приходи опять
с переводом, вместо одной, двух глав, а матери выучи роль из
французской комедии, что она задала: без этого не показывайся!
Андрей воротился через неделю и принес и перевод и выучил роль.
Когда он подрос, отец сажал его с собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел везти на фабрику, потом в поля,
потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на что годится. Не то так отправятся посмотреть, как
добывают поташ или деготь, топят сало.
Четырнадцати, пятнадцати лет мальчик отправлялся частенько один, в тележке или верхом, с сумкой у седла, с поручениями от отца в город, и никогда не случалось, чтоб он забыл
что-нибудь, переиначил, недоглядел, дал промах.
– Recht gut, mein lieber Junge1! – говорил отец, выслушав
отчет, и, трепля его широкой ладонью по плечу, давал два, три
рубля, смотря по важности поручения.
Мать после долго отмывает копоть, грязь, глину и сало
с Андрюши.
Ей не совсем нравилось это трудовое, практическое воспитание. Она боялась, что сын ее сделается таким же немецким
1
Правильно, мой дорогой мальчик! (нем.)
201
Иван ГОНЧАРОВ
бюргером, из каких вышел отец. На всю немецкую нацию она
смотрела как на толпу патентованных мещан, не любила грубости, самостоятельности и кичливости, с какими немецкая
масса предъявляет везде свои тысячелетием выработанные
бюргерские права, как корова носит свои рога, не умея, кстати, их спрятать.
На ее взгляд, во всей немецкой нации не было и не мог-
ло быть ни одного джентльмена. Она в немецком характере
не замечала никакой мягкости, деликатности, снисхождения,
ничего того, что делает жизнь так приятною в хорошем свете,
с чем можно обойти какое-нибудь правило, нарушить общий
обычай, не подчиниться уставу.
Нет, так и ломят эти невежи, так и напирают на то, что
у них положено, что заберут себе в голову, готовы хоть стену
пробить лбом, лишь бы поступить по правилам.
Она жила гувернанткой в богатом доме и имела случай
быть за границей, проехала всю Германию и смешала всех
немцев в одну толпу курящих коротенькие трубки и поплевывающих сквозь зубы приказчиков, мастеровых, купцов,
прямых, как палка, офицеров с солдатскими и чиновников
с будничными лицами, способных только на черную работу, на труженическое добывание денег, на пошлый порядок,
скучную правильность жизни и педантическое отправление
обязанностей: всех этих бюргеров, с угловатыми манерами,
с большими, грубыми руками, с мещанской свежестью в лице
и с грубой речью.
«Как ни наряди немца, – думала она, – какую тонкую
и белую рубашку он ни наденет, пусть обуется в лакированные сапоги, даже наденет желтые перчатки, а все он скроен
как будто из сапожной кожи, из-под белых манжет все торчат
жесткие и красноватые руки, и из-под изящного костюма выглядывает если не булочник, так буфетчик. Эти жесткие руки
202
ОБЛОМОВ • I
так и просятся приняться за шило или много-много – что за
смычок в оркестре».
А в сыне ей мерещился идеал барина, хотя выскочки, из черного тела, от отца-бюргера, но все-таки сына русской дворянки, все-таки беленького, прекрасно сложенного мальчика, с такими маленькими руками и ногами, с чистым лицом, с ясным,
бойким взглядом, такого, на каких она нагляделась в русском
богатом доме, и тоже за границею, конечно не у немцев.
И вдруг он будет чуть не сам ворочать жернова на мельнице, возвращаться домой с фабрик и полей, как отец его: в сале,
в навозе, с красно-грязными, загрубевшими руками, с волчьим аппетитом!
Она бросалась стричь Андрюше ногти, завивать кудри,
шить изящные воротнички и манишки, заказывала в городе
курточки, учила его прислушиваться к задумчивым звукам
Герца, пела ему о цветах, о поэзии жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя, мечтала с ним о высокой роли, какая выпадает иным на долю…
И вся эта перспектива должна сокрушаться от щелканья
счетов, от разбиранья замасленных расписок мужиков, от обращения с фабричными!
Она возненавидела даже тележку, на которой Андрюша
ездил в город, и клеенчатый плащ, который подарил ему отец,
и замшевые зеленые перчатки – все грубые атрибуты трудовой жизни.
На беду, Андрюша отлично учился, и отец сделал его репетитором в своем маленьком пансионе.
Ну, пусть бы так, но он положил ему жалованье, как мастеровому, совершенно по-немецки: по десяти рублей в месяц,
и заставлял его расписываться в книге.
Утешься, добрая мать: твой сын вырос на русской почве – не в будничной толпе, с бюргерскими коровьими рога-
203
Иван ГОНЧАРОВ
ми, с руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник! Там сбывают с плеч работу, как иго,
там барин не встает с зарей и не ходит по фабрикам около
намазанных салом и маслом колес и пружин.
Да и в самом Верхлеве стоит, хотя большую часть года пу-
стой, запертой дом, но туда частенько забирается шаловливый мальчик, и там видит он длинные залы и галереи, темные
портреты на стенах, не с грубой свежестью, не с жесткими
большими руками, – видит томные голубые глаза, волосы
под пудрой, белые, изнеженные лица, полные груди, нежные
с синими жилками руки в трепещущих манжетах, гордо положенные на эфес шпаги, видит ряд благородно-бесполезно
в неге протекших поколений, в парче, бархате и кружевах.
Он в лицах проходит историю славных времен, битв, имен,
читает там повесть о старине, не такую, какую рассказывал
ему сто раз, поплевывая, за трубкой, отец о жизни в Саксонии, между брюквой и картофелем, между рынком и огородом…
Года в три раз этот замок вдруг наполнялся народом, кипел
жизнью, праздниками, балами, в длинных галереях сияли по
ночам огни.
Приезжали князь и княгиня с семейством: князь, седой
старик, с выцветшим пергаментным лицом, тусклыми навыкате глазами и большим плешивым лбом, с тремя звездами,
с золотой табакеркой, с тростью с яхонтовым набалдашником, в бархатных сапогах, княгиня – величественная красотой, ростом и объемом женщина, к которой, кажется, никогда никто не подходил близко, не обнял, не поцеловал ее, даже
сам князь, хотя у ней было пятеро детей.
Она казалась выше того мира, в который нисходила в три
года раз, ни с кем не говорила, никуда не выезжала, а сидела
в угольной зеленой комнате с тремя старушками, да через сад,
204
ОБЛОМОВ • I
пешком, по крытой галерее, ходила в церковь и садилась на
стул за ширмы.
Зато в доме, кроме князя и княгини, был целый, такой
веселый и живой мир, что Андрюша детскими зелененькими глазками своими смотрел вдруг в три или четыре разные
сферы, бойким умом жадно и бессознательно наблюдал типы
этой разнородной толпы, как пестрые явления маскарада.
Тут были князья Пьер и Мишель, из которых первый тотчас преподал Андрюше, как бьют зорю в кавалерии и пехоте,
какие сабли и шпоры гусарские и какие драгунские, каких
мастей лошади в каждом полку и куда непременно надо поступить после ученья, чтоб не опозориться.
Другой, Мишель, только лишь познакомился с Андрюшей,
как поставил его в позицию и начал выделывать удивительные
штуки кулаками, попадая ими Андрюше то в нос, то в брюхо,
потом сказал, что это английская драка.
Дня через три Андрей, на основании только деревенской
свежести и с помощью мускулистых рук, разбил ему нос и по
английскому и по русскому способу, без всякой науки, и приобрел авторитет у обоих князей.
Были еще две княжны, девочки одиннадцати и двенадцати лет, высокенькие, стройные, нарядно одетые, ни с кем не
говорившие, никому не кланявшиеся и боявшиеся мужиков.
Была их гувернантка, m-lle Ernestine, которая ходила пить
кофе к матери Андрюши и научила делать ему кудри. Она
иногда брала его голову, клала на колени и завивала в бумажки до сильной боли, потом брала белыми руками за обе щеки
и целовала так ласково!
Потом был немец, который точил на станке табакерки
и пуговицы, потом учитель музыки, который напивался от
воскресенья до воскресенья, потом целая шайка горничных,
наконец стая собак и собачонок.
205
Иван ГОНЧАРОВ
Все это наполняло дом и деревню шумом, гамом, стуком,
кликами и музыкой.
С одной стороны, Обломовка, с другой – княжеский за-
мок, с широким раздольем барской жизни, встретились с немецким элементом, и не вышло из Андрея ни доброго бурша,
ни даже филистера.
Отец Андрюши был агроном, технолог, учитель. У отца
своего, фермера, он взял практические уроки в агрономии,
на саксонских фабриках изучил технологию, а в ближайшем
университете, где было около сорока профессоров, получил
призвание к преподаванию того, что кое-как успели ему растолковать сорок мудрецов.
Дальше он не пошел, а упрямо поворотил назад, решив,
что надо делать дело, и возвратился к отцу. Тот дал ему сто талеров, новую котомку и отпустил на все четыре стороны.
С тех пор Иван Богданович не видал ни родины, ни отца.
Шесть лет пространствовал он по Швейцарии, Австрии,
а двадцать лет живет в России и благословляет свою судьбу.
Он был в университете и решил, что сын его должен быть
также там – нужды нет, что это будет не немецкий университет, нужды нет, что университет русский должен будет произвести переворот в жизни его сына и далеко отвести от той
колеи, которую мысленно проложил отец в жизни сына.
А он сделал это очень просто: взял колею от своего деда
и продолжил ее, как по линейке, до будущего своего внука
и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят
узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не
снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому.
Впрочем, он не был педант в этом случае и не стал бы на-
стаивать на своем, он только не умел бы начертать в своем уме
другой дороги сыну.
206
ОБЛОМОВ • I
Он мало об этом заботился. Когда сын его воротился из
университета и прожил месяца три дома, отец сказал, что делать ему в Верхлеве больше нечего, что вон уж даже Обломова
отправили в Петербург, что, следовательно, и ему пора.
А отчего нужно ему в Петербург, почему не мог он остаться в Верхлеве и помогать управлять имением, – об этом старик не спрашивал себя, он только помнил, что когда он сам
кончил курс ученья, то отец отослал его от себя.
И он отсылал сына – таков обычай в Германии. Матери не
было на свете, и противоречить было некому.
В день отъезда Иван Богданович дал сыну сто рублей ассигнациями.
– Ты поедешь верхом до губернского города, – сказал он. –
Там получи от Калинникова триста пятьдесят рублей, а лошадь оставь у него. Если ж его нет, продай лошадь, там скоро
ярмарка: дадут четыреста рублей и не на охотника. До Москвы
доехать тебе станет рублей сорок, оттуда в Петербург – семьдесят пять, останется довольно. Потом – как хочешь. Ты делал
со мной дела, стало быть знаешь, что у меня есть некоторый
капитал, но ты прежде смерти моей на него не рассчитывай,
а я, вероятно, еще проживу лет двадцать, разве только камень
упадет на голову. Лампада горит ярко, и масла в ней много.
Образован ты хорошо: перед тобой все карьеры открыты, можешь служить, торговать, хоть сочинять, пожалуй, – не знаю,
что ты изберешь, к чему чувствуешь больше охоты…
– Да я посмотрю, нельзя ли вдруг по всем, – сказал Андрей.
Отец захохотал изо всей мочи и начал трепать сына по плечу так, что и лошадь бы не выдержала. Андрей ничего.
– Ну, а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать
вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться, спросить – зайди к Рейнгольду: он научит. О! – прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. – Это… это (он хотел по-
207
Иван ГОНЧАРОВ
хвалить и не нашел слова)… Мы вместе из Саксонии пришли.
У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу…
– Не надо, не говори, – возразил Андрей, – я пойду к нему,
когда у меня будет четырехэтажный дом, а теперь обойдусь
без него…
Опять трепанье по плечу.
Андрей вспрыгнул на лошадь. У седла были привязаны две
сумки: в одной лежал клеенчатый плащ и видны были толстые,
подбитые гвоздями сапоги да несколько рубашек из верхлевского полотна – вещи, купленные и взятые по настоянию
отца, в другой лежал изящный фрак тонкого сукна, мохнатое
пальто, дюжина тонких рубашек и ботинки, заказанные в Москве, в память наставлений матери.
– Ну! – сказал отец.
– Ну! – сказал сын.
– Все? – спросил отец.
– Все! – отвечал сын.
Они посмотрели друг на друга молча, как будто пронзали
взглядом один другого насквозь.
Между тем около собралась кучка любопытных соседей
посмотреть, с разинутыми ртами, как управляющий отпустит
сына на чужую сторону.
Отец и сын пожали друг другу руки. Андрей поехал круп-
ным шагом.
– Каков щенок: ни слезинки! – говорили соседи. – Вон две
вороны так и надседаются, каркают на заборе: накаркают они
ему – погоди ужо!..
– Да что ему вороны? Он на Ивана Купала по ночам в лесу
один шатается: к ним, братцы, это не пристает. Русскому бы
не сошло с рук!..
– А старый-то нехристь хорош! – заметила одна мать. –
Точно котенка выбросил на улицу: не обнял, не взвыл!
208
ОБЛОМОВ • I
– Стой! Стой, Андрей! – закричал старик.
Андрей остановил лошадь.
– А! Заговорило, видно, ретивое! – сказали в толпе с одобрением.
– Ну? – спросил Андрей.
– Подпруга слаба, надо подтянуть.
– Доеду до Шамшевки, сам поправлю. Время тратить нечего, надо засветло приехать.
– Ну! – сказал, махнув рукой, отец.
– Ну! – кивнув головой, повторил сын и, нагнувшись немного, только хотел пришпорить коня.
– Ах вы, собаки, право собаки! Словно чужие! – говорили
соседи.
Но вдруг в толпе раздался громкий плач: какая-то женщина не выдержала.
– Батюшка ты, светик! – приговаривала она, утирая концом головного платка глаза. – Сиротка бедный! Нет у тебя
родимой матушки, некому благословить-то тебя… Дай хоть
я перекрещу тебя, красавец мой!..
Андрей подъехал к ней, соскочил с лошади, обнял старуху,
потом хотел было ехать – и вдруг заплакал, пока она крестила
и целовала его. В ее горячих словах послышался ему будто голос матери, возник на минуту ее нежный образ.
Он еще крепко обнял женщину, наскоро отер слезы
и вскочил на лошадь. Он ударил ее по бокам и исчез в облаке
пыли, за ним с двух сторон отчаянно бросились вдогонку три
дворняжки и залились лаем.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]