Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
У ней лицо было другое, не прежнее, когда они гуляли тут,
а то, с которым он оставил ее в последний раз и которое задало
ему такую тревогу. И ласка была какая-то сдержанная, все выражение лица такое сосредоточенное, такое определенное, он
видел, что в догадки, намеки и наивные вопросы играть с ней
нельзя, что этот ребяческий, веселый миг пережит.
Многое, что не досказано, к чему можно бы подойти с лукавым вопросом, было между ними решено без слов, без объяснений, бог знает как, но воротиться к тому уже нельзя.
– Что вас не видать давно? – спросила она.
Он молчал. Ему хотелось бы опять как-нибудь стороной
дать ей понять, что тайная прелесть отношений их исчезла,
что его тяготит эта сосредоточенность, которою она окружила себя, как облаком, будто ушла в себя, и он не знает, как ему
быть, как держать себя с ней.
Но он чувствовал, что малейший намек на это вызовет у
ней взгляд удивления, потом прибавит холодности в обращении, может быть и совсем пропадет та искра участия, которую
он так неосторожно погасил в самом начале. Надо ее раздуть
опять, тихо и осторожно, но как – он решительно не знал.
Он смутно понимал, что она выросла и чуть ли не выше
его, что отныне нет возврата к детской доверчивости, что перед ними Рубикон и утраченное счастье уже на другом берегу:
надо перешагнуть.
А как? Ну, если он шагает один?
Она понимала яснее его, что в нем происходит, и потому
перевес был на ее стороне. Она открыто глядела в его душу, видела, как рождалось чувство на дне его души, как играло и выходило наружу, видела, что с ним женская хитрость, лукавство, кокетство – орудия Сонечки – были бы лишние, потому
что не предстояло борьбы.
Она даже видела и то, что, несмотря на ее молодость, ей
принадлежит первая и главная роль в этой симпатии, что от
301
Иван ГОНЧАРОВ
него можно было ожидать только глубокого впечатления,
страстно-ленивой покорности, вечной гармонии с каждым
биением ее пульса, но никакого движения воли, никакой активной мысли.
Она мигом взвесила свою власть над ним, и ей нравилась
эта роль путеводной звезды, луча света, который она разольет
над стоячим озером и отразится в нем. Она разнообразно торжествовала свое первенство в этом поединке.
В этой комедии или трагедии, смотря по обстоятельствам,
оба действующие лица являются почти всегда с одинаковым
характером: мучителя или мучительницы и жертвы.
Ольга, как всякая женщина в первенствующей роли, то
есть в роли мучительницы, конечно, менее других и бессознательно, но не могла отказать себе в удовольствии немного поиграть им по-кошачьи, иногда у ней вырвется, как молния, как
нежданный каприз, проблеск чувства, а потом, вдруг, опять
она сосредоточится, уйдет в себя, но больше и чаще всего она
толкала его вперед, дальше, зная, что он сам не сделает ни шагу
и останется неподвижен там, где она оставит его.
– Вы заняты были? – спросила она, вышивая какой-то ло-
скуток канвы.
«Сказал бы занят, да этот Захар!» – простонало у него
в груди.
– Да, я читал кое-что, – небрежно отозвался он.
– Что ж, роман? – спросила она и подняла на него глаза,
чтоб посмотреть, с каким лицом он станет лгать.
– Нет, я романов почти не читаю, – отвечал он очень по-
койно, – я читал «Историю открытий и изобретений».
«Слава богу, что я пробежал сегодня лист книги!» – под-
умал он.
– По-русски? – спросила она.
– Нет, по-английски.
302
ОБЛОМОВ • I
– А вы читаете по-английски?
– С трудом, но читаю. – А вы не были ли где-нибудь в городе? – спросил он больше затем, чтобы замять разговор о
книгах.
– Нет, все дома. Я все здесь работаю, в этой аллее.
– Все здесь?
– Да, мне очень нравится эта аллея, я благодарна вам, что
вы мне ее указали: здесь никто почти не ходит…
– Я вам ее не указывал, – перебил он, – мы, помните? случайно оба встретились в ней.
– Да, в самом деле.
Они замолчали.
– У вас ячмень совсем прошел? – спросила она, глядя ему
прямо в правый глаз.
Он покраснел.
– Прошел теперь, слава богу, – сказал он.
– Вы примачивайте простым вином, когда у вас зачешется
глаз, – продолжала она, – ячмень и не сядет. Это няня научила
меня.
«Что это она все о ячменях?» – подумал Обломов.
– Да не ужинайте, – прибавила она серьезно.
«Захар!» – шевелилось у него в горле яростное воззвание к
Захару.
– Стоит только поужинать хорошенько, – продолжала
она, не поднимая глаз с работы, – да полежать дня три, особенно на спине, непременно сядет ячмень.
«Ду…р…р…ак!» – грянуло внутри Обломова обращение к
Захару.
– Что это вы работаете? – спросил он, чтоб переменить
разговор.
– Сонетку, – сказала она, развертывая свиток канвы и показав ему узор, – барону. Хорошо?
303
Иван ГОНЧАРОВ
– Да, очень хорошо, узор очень мил. Это ветка сирени?
– Кажется… да, – небрежно отвечала она. – Я выбрала на-
угад, какой попался… – и, покраснев немного, проворно свернула канву.
«Однако это скучно, если это так продолжится, если из нее
ничего добыть нельзя, – думал он. – Другой – Штольц, например, – добыл бы, а я не умею».
Он нахмурился и сонно смотрел вокруг. Она посмотрела
на него, потом положила работу в корзинку.
– Пойдемте до рощи, – сказала она, давая ему нести кор-
зинку, сама распустила зонтик, оправила платье и пошла.
– Отчего вы не веселы? – опросила она.
– Не знаю, Ольга Сергеевна. Да отчего мне веселиться?
И как?
– Занимайтесь, будьте чаще с людьми.
– Заниматься! Заниматься можно, когда есть цель. Какая у
меня цель? Нет ее.
– Цель – жить.
– Когда не знаешь, для чего живешь, так живешь как-
нибудь, день за днем, радуешься, что день прошел, что ночь
прошла, и во сне погрузишь скучный вопрос о том, зачем жил
этот день, зачем будешь жить завтра.
Она слушала молча, с строгим взглядом, в сдвинутых бро-
вях таилась суровость, в линии губ, как змей, ползала не то недоверчивость, не то пренебрежение…
– Зачем жил! – повторила она. – Разве может быть чье-
нибудь существование ненужным?
– Может. Например, мое, – сказал он.
– Вы до сих пор не знаете, где цель вашей жизни? – спро-
сила она остановясь. – Я не верю: вы клевещете на себя, иначе
бы вы не стоили жизни…
– Я уж прошел то место, где она должна быть, и впереди
больше ничего нет.
304
ОБЛОМОВ • I
Он вздохнул, а она улыбнулась.
– Ничего нет? – вопросительно повторила она, но живо,
весело, со смехом, как будто не веря ему и предвидя, что есть
у него что-то впереди.
– Смейтесь, – продолжал он, – а это так!
Она тихо шла вперед, наклонив голову.
– Для чего, для кого я буду жить? – говорил он, идучи за
ней. – Чего искать, на что направить мысль, намерения? Цвет
жизни опал, остались только шипы.
Они шли тихо, она слушала рассеянно, мимоходом сорвала
ветку сирени и, не глядя на него, подала ему.
– Что это? – спросил он оторопев.
– Вы видите – ветка.
– Какая ветка? – говорил он, глядя на нее во все глаза.
– Сиреневая.
– Знаю… но что она значит?
– Цвет жизни и…
Он остановился, она тоже.
– И?.. – повторил он вопросительно.
– Мою досаду, – сказала она, глядя на него прямо, сосредоточенным взглядом, и улыбка говорила, что она знает, что
делает.
Облако непроницаемости слетело с нее. Взгляд ее был говорящ и понятен. Она как будто нарочно открыла известную
страницу книги и позволила прочесть заветное место.
– Стало быть, я могу надеяться… – вдруг, радостно вспыхнув, сказал он.
– Всего! Но…
Она замолчала.
Он вдруг воскрес. И она, в свою очередь, не узнала Обломова: туманное, сонное лицо мгновенно преобразилось, глаза открылись, заиграли краски на щеках, задвигались мысли,
305
Иван ГОНЧАРОВ
в глазах сверкнули желания и воля. Она тоже ясно прочла
в этой немой игре лица, что у Обломова мгновенно явилась
цель жизни.
– Жизнь, жизнь опять отворяется мне, – говорил он как
в бреду, – вот она, в ваших глазах, в улыбке, в этой ветке,
в Casta diva… все здесь…
Она покачала головой:
– Нет, не все… половина.
– Лучшая.
– Пожалуй, – сказала она.
– Где же другая? Что после этого еще?
– Ищите.
– Зачем?
– Чтоб не потерять первой, – досказала она, подала ему
руку, и они пошли домой.
Он то с восторгом, украдкой кидал взгляд на ее головку, на
стан, на кудри, то сжимал ветку.
– Это все мое! Мое! – задумчиво твердил он и не верил сам
себе.
– Вы не переедете на Выборгскую сторону? – спросила
она, когда он уходил домой.
Он засмеялся и даже не назвал Захара дураком.
ГЛАВА IX
С тех пор не было внезапных перемен в Ольге. Она была
ровна, покойна с теткой, в обществе, но жила и чувствовала
жизнь только с Обломовым. Она уже никого не спрашивала,
что ей делать, как поступить, не ссылалась мысленно на авторитет Сонечки.
По мере того как раскрывались перед ней фазисы жизни,
то есть чувства, она зорко наблюдала явления, чутко прислушивалась к голосу своего инстинкта и слегка поверяла с немногими, бывшими у ней в запасе наблюдениями, и шла осторожно, пытая ногой почву, на которую предстояло ступить.
Спрашивать ей было не у кого. У тетки? Но она скользит
по подобным вопросам так легко и ловко, что Ольге никогда
не удалось свести ее отзывов в какую-нибудь сентенцию и зарубить в памяти. Штольца нет. У Обломова? Но это какая-та
Галатея, с которой ей самой приходилось быть Пигмалионом.
Жизнь ее наполнилась так тихо, незаметно для всех, что
она жила в своей новой сфере, не возбуждая внимания, без
видимых порывов и тревог. Она делала то же, что прежде, для
всех других, но делала все иначе.
Она ехала и во французский спектакль, но содержание
пьесы получало какую-то связь с ее жизнью, читала книгу,
и в книге непременно были строки с искрами ее ума, кое-где
мелькал огонь ее чувств, записаны были сказанные вчера слова, как будто автор подслушал, как теперь бьется у ней сердце.
В лесу те же деревья, но в шуме их явился особенный
смысл: между ними и ею водворилось живое согласие. Птицы
не просто трещат и щебечут, а все что-то говорят между собой, и все говорит вокруг, все отвечает ее настроению, цветок
распускается, и она слышит будто его дыхание.
307
Иван ГОНЧАРОВ
В снах тоже появилась своя жизнь: они населились каки-
ми-то видениями, образами, с которыми она иногда говорила
вслух… они что-то ей рассказывают, но так неясно, что она не
поймет, силится говорить с ними, спросить, и тоже говорит
что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру, что она
бредила.
Она вспомнила предсказания Штольца: он часто говорил
ей, что она не начинала еще жить, и она иногда обижалась,
зачем он считает ее за девочку, тогда как ей двадцать лет. А теперь она поняла, что он был прав, что она только что начала
жить.
– Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда
заиграет жизнь и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты
у вас глаза теперь, услышите, чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придет само! – грозил он.
Оно пришло. «Это, должно быть, силы играют, организм
проснулся…» – говорила она его словами, чутко вслушиваясь
в небывалый трепет, зорко и робко вглядываясь в каждое новое проявление пробуждающейся новой силы.
Она не вдалась в мечтательность, не покорилась внезап-
ному трепету листьев, ночным видениям, таинственному шепоту, когда как будто кто-то ночью наклонится над ее ухом
и скажет что-то неясное и непонятное.
– Нервы! – повторит она иногда с улыбкой, сквозь слезы,
едва пересиливая страх и выдерживая борьбу неокрепших
нерв с пробуждавшимися силами. Она встанет с постели, выпьет стакан воды, откроет окно, помашет себе в лицо платком
и отрезвится от грезы наяву и во сне.
А Обломов, лишь проснется утром, первый образ в вообра-
жении – образ Ольги, во весь рост, с веткой сирени в руках.
Засыпал он с мыслью о ней, шел гулять, читал – она тут, тут.
308
ОБЛОМОВ • I
Он мысленно вел с ней нескончаемый разговор и днем
и ночью. К «Истории открытий и изобретений» он все примешивал какие-нибудь новые открытия в наружности или в характере Ольги, изобретал случай нечаянно встретиться с ней,
послать книгу, сделать сюрприз.
Говоря с ней при свидании, он продолжал разговор дома,
так что иногда войдет Захар, а он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно разговаривал с Ольгой, скажет
ему: «Ты, лысый чорт, мне давеча опять нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался…»
Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она
в первый раз пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда
ему все равно было, лежать ли на спине и смотреть в стену,
сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у Ивана Герасимовича, в те дни, когда он не ждал никого и ничего ни от дня, ни
от ночи.
Теперь и день и ночь, всякий час утра и вечера принимал
свой образ и был или исполнен радужного сияния, или бесцветен и сумрачен, смотря по тому, наполнялся ли этот час
присутствием Ольги или протекал без нее и, следовательно,
протекал вяло и скучно.
Все это отражалось в его существе: в голове у него была сеть
ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений неизвестности, и все от вопросов, увидит или не
увидит он ее? Что она скажет и сделает? Как посмотрит, какое
даст ему поручение, о чем спросит, будет довольна или нет?
Все эти соображения сделались насущными вопросами его
жизни.
«Ах, если б испытывать только эту теплоту любви да не испытывать ее тревог! – мечтал он. – Нет, жизнь трогает, куда
ни уйди, так и жжет! Сколько нового движения вдруг втеснилось в нее, занятий! Любовь – претрудная школа жизни!»
309
Иван ГОНЧАРОВ
Он уже прочел несколько книг: Ольга просила его расска-
зывать содержание и с неимоверным терпением слушала его
рассказ. Он написал несколько писем в деревню, сменил старосту и вошел в сношения с одним из соседей через посредство Штольца. Он бы даже поехал в деревню, если б считал
возможным уехать от Ольги.
Он не ужинал и вот уже две недели не знает, что значит
прилечь днем.
В две-три недели они объездили все петербургские окрест-
ности. Тетка с Ольгой, барон и он являлись на загородных
концертах, на больших праздниках. Поговаривают съездить
в Финляндию, на Иматру.
Что касается Обломова, он дальше парка никуда бы не
тронулся, да Ольга все придумывает, и лишь только он на приглашение куда-нибудь поехать замнется ответом, наверное
поездка предпринималась. И тогда не было конца улыбкам
Ольги. На пять верст кругом дачи не было пригорка, на который бы он не влезал по нескольку раз.
Между тем симпатия их росла, развивалась и проявлялась
по своим непреложным законам. Ольга расцветала вместе
с чувством. В глазах прибавилось света, в движениях грации,
грудь ее так пышно развилась, так мерно волновалась.
– Ты похорошела на даче, Ольга, – говорила ей тетка.
В улыбке барона выражался тот же комплимент.
Ольга, краснея, клала голову на плечо тетки, та ласково тре-
пала ее по щеке.
– Ольга, Ольга! – осторожно, почти шепотом, кликал од-
нажды Обломов Ольгу внизу горы, где она назначила ему сойтись, чтобы идти гулять.
Нет ответа. Он посмотрел на часы.
– Ольга Сергеевна! – вслух прибавил потом. Молчание.
Ольга сидела на горе, слыхала зов и, сдерживая смех, мол-
чала. Ей хотелось заставить его взойти на гору.
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]