Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
боязнь за мое счастье, ваша чистая совесть… все, что указал
мне в вас Андрей Иванович и что я полюбила, за что забываю вашу лень… апатию… Вы высказались там невольно: вы не
эгоист, Илья Ильич, вы написали совсем не для того, чтоб расстаться, – этого вы не хотели, а потому, что боялись обмануть
меня… это говорила честность, иначе бы письмо оскорбило
меня и я не заплакала бы – от гордости! Видите, я знаю, за что
люблю вас, и не боюсь ошибки: я в вас не ошибаюсь…
Она показалась Обломову в блеске, в сиянии, когда говорила это. Глаза у ней сияли таким торжеством любви, сознанием
своей силы, на щеках рдели два розовые пятна. И он, он был
причиной этого! Движением своего честного сердца он бросил ей в душу этот огонь, эту игру, этот блеск.
– Ольга!.. Вы… лучше всех женщин, вы первая женщина
в мире! – сказал он в восторге и, не помня себя, простер руки,
наклонился к ней.
– Ради бога… один поцелуй, в залог невыразимого счастья, – прошептал он, как в бреду.
Она мгновенно подалась на шаг назад, торжественное сияние, краски слетели с лица, кроткие глаза заблистали грозой.
– Никогда! Никогда! Не подходите! – с испугом, почти
с ужасом сказала она, вытянув обе руки и зонтик между ним
и собой, и остановилась как вкопанная, окаменелая, не дыша,
в грозной позе, с грозным взглядом, вполуоборот.
Он вдруг присмирел: перед ним не кроткая Ольга, а оскорбленная богиня гордости и гнева, с сжатыми губами, с молнией в глазах.
– Простите!.. – бормотал он, смущенный, уничтоженный.
Она медленно обернулась и пошла, косясь боязливо через
плечо, что он. А он ничего: идет тихо, будто волочит хвост, как
собака, на которую топнули.
341
Иван ГОНЧАРОВ
Она было прибавила шагу, но, увидя лицо его, подавила
улыбку и пошла покойнее, только вздрагивала по временам.
Розовое пятно появлялось то на одной щеке, то на другой.
По мере того как она шла, лицо ее прояснялось, дыхание
становилось реже и покойнее, и она опять пошла ровным шагом. Она видела, как свято ее «никогда» для Обломова, и порыв гнева мало-помалу утихал и уступал место сожалению.
Она шла тише, тише…
Ей хотелось смягчить свою вспышку, она придумывала
предлог заговорить.
«Все изгадил! Вот настоящая ошибка! „Никогда!“ Боже! Си-
рени поблекли, – думал он, глядя на висящие сирени, – вчера
поблекло, письмо тоже поблекло, и этот миг, лучший в моей
жизни, когда женщина в первый раз сказала мне, как голос
с неба, что есть во мне хорошего, и он поблек!..»
Он посмотрел на Ольгу – она стоит и ждет его, потупив
глаза.
– Дайте мне письмо!.. – тихо сказала она.
– Оно поблекло! – печально ответил он, подавая письмо.
Она опять близко подвинулась к нему и наклонила еще
голову, веки были опущены совсем… Она почти дрожала. Он
отдал письмо: она не поднимала головы, не отходила.
– Вы меня испугали, – мягко прибавила она.
– Простите, Ольга, – бормотал он.
Она молчала.
– Это грозное «никогда!..» – сказал он печально и вздохнул.
– Поблекнет! – чуть слышно прошептала она, краснея.
Она бросила на него стыдливый, ласковый взгляд, взяла обе
его руки, крепко сжала в своих, потом приложила их к своему
сердцу.
– Слышите, как бьется! – сказала она. – Вы испугали меня!
Пустите!
342
ОБЛОМОВ • I
И, не взглянув на него, обернулась и побежала по дорожке,
подняв спереди немного платье.
– Куда вы так? – говорил он. – Я устал, не могу за вами.
– Оставьте меня. Я бегу петь, петь, петь!.. – твердила она
с пылающим лицом. – Мне теснит грудь, мне почти больно!
Он остался на месте и долго смотрел ей вслед, как улетающему ангелу.
«Ужель и этот миг поблекнет?» – почти печально думал
он, и сам не чувствовал, идет ли он, стоит ли на месте.
«Сирени отошли, – опять думал он, – вчера отошло, и ночь
с призраками, с удушьем тоже отошла… Да! И этот миг отойдет, как сирени! Но когда отходила сегодняшняя ночь, в это
время уже расцветало нынешнее утро…»
– Что ж это такое? – вслух сказал он в забывчивости. –
И – любовь тоже… любовь? А я думал, что она, как знойный
полдень, повиснет над любящимися и ничто не двинется и не
дохнет в ее атмосфере: и в любви нет покоя, и она движется
все куда-то вперед, вперед… «как вся жизнь», говорит Штольц.
И не родился еще Иисус Навин, который бы сказал ей: «Стой
и не движись!» Что ж будет завтра? – тревожно спросил он
себя и задумчиво, лениво пошел домой.
Проходя мимо окон Ольги, он слышал, как стесненная
грудь ее облегчалась в звуках Шуберта, как будто рыдала от
счастья.
Боже мой! Как хорошо жить на свете!
ГЛАВА XI
Обломов дома нашел еще письмо от Штольца, которое начиналось и кончалось словами: «Теперь или никогда!», потом
было исполнено упреков в неподвижности, потом приглашение приехать непременно в Швейцарию, куда собирался
Штольц, и, наконец, в Италию.
Если же не это, так он звал Обломова в деревню, поверить
свои дела, встряхнуть запущенную жизнь мужиков, поверить
и определить свой доход и при себе распорядиться постройкой нового дома.
«Помни наш уговор: теперь или никогда», – заключил он.
– Теперь, теперь, теперь! – повторил Обломов. – Андрей
не знает, какая поэма разыгрывается в моей жизни. Какие
ему еще дела? Разве я могу когда-нибудь и чем-нибудь быть
так занят? Попробовал бы он! Вот почитаешь о французах,
об англичанах: будто они все работают, будто все дело на уме!
Ездят себе по всей Европе, иные даже в Азию и в Африку, так,
без всякого дела: кто рисовать альбом или древности откапывать, кто стрелять львов или змей ловить. Не то, так дома сидят
в благородной праздности, завтракают, обедают с приятелями, с женщинами – вот и все дело! Что ж я за каторжник?
Андрей только выдумал: «Работай да работай, как лошадь!»
К чему? Я сыт, одет. Однако Ольга опять спрашивала, намерен
ли я съездить в Обломовку…
Он бросился писать, соображать, ездил даже к архитектору. Вскоре на маленьком столике у него расположен был план
дома, сада. Дом семейный, просторный, с двумя балконами.
«Тут я, тут Ольга, тут спальня, детская… – улыбаясь, думал он. – Но мужики, мужики… – и улыбка слетала, забота
морщила ему лоб. – Сосед пишет, входит в подробности, го-
345
Иван ГОНЧАРОВ
ворит о запашке, об умолоте… Экая скука! Да еще предлагает на общий счет проложить дорогу в большое торговое село,
с мостом через речку, просит три тысячи денег, хочет, чтоб
я заложил Обломовку… А почем я знаю, нужно ли это?.. Выйдет ли толк? Не обманывает ли он?.. Положим, он честный
человек: Штольц его знает, да ведь он тоже может обмануться, а я деньги-то ухну! Три тысячи – такую кучу! Где их взять?
Нет, страшно! Еще пишет, чтоб выселить некоторых мужиков
на пустошь, и требует поскорей ответа – все поскорей. Он
берется выслать все документы для заклада имения в совет.
„Пришли я ему доверенность, в палату ступай засвидетельствовать» – вона чего захотел! А я и не знаю, где палата, как двери-то отворяются туда“.
Обломов другую неделю не отвечает ему, между тем даже
и Ольга спрашивает, был ли он в палате. Недавно Штольц также прислал письмо и к нему и к ней, спрашивает: «Что он делает?»
Впрочем, Ольга могла только поверхностно наблюдать за
деятельностью своего друга, и то в доступной ей сфере. Весело
ли он смотрит, охотно ли ездит всюду, является ли в условный
час в рощу, насколько занимает его городская новость, общий
разговор. Всего ревнивее следит она, не выпускает ли он из
вида главную цель жизни. Если она и спросила его о палате,
так затем только, чтоб отвечать что-нибудь Штольцу о делах
его друга.
Лето в самом разгаре, июль проходит, погода отличная.
С Ольгой Обломов почти не расстается. В ясный день он в парке, в жаркий полдень теряется с ней в роще, между сосен, сидит у ее ног, читает ей, она уже вышивает другой лоскуток
канвы – для него. И у них царствует жаркое лето: набегают
иногда облака и проходят.
Если ему и снятся тяжелые сны и стучатся в сердце сом-
нения, Ольга, как ангел, стоит на страже, она взглянет ему
346
ОБЛОМОВ • I
своими светлыми глазами в лицо, добудет, что у него на сердце, – и все опять тихо, и опять чувство течет плавно, как река,
с отражением новых узоров неба.
Взгляд Ольги на жизнь, на любовь, на все сделался еще
яснее, определеннее. Она увереннее прежнего глядит около
себя, не смущается будущим, в ней развернулись новые стороны ума, новые черты характера. Он проявляется то поэтически разнообразно, глубоко, то правильно, ясно, постепенно
и естественно…
У ней есть какое-то упорство, которое не только пересиливает все грозы судьбы, но даже лень и апатию Обломова. Если
у ней явится какое-нибудь намерение, так дело и закипит.
Только и слышишь об этом. Если и не слышишь, то видишь,
что у ней на уме все одно, что она не забудет, не отстанет, не
растеряется, все сообразит и добьется, чего искала.
Он не мог понять, откуда у ней является эта сила, этот
такт – знать и уметь, как и что делать, какое бы событие ни
явилось.
«Это оттого, – думал он, – что у ней одна бровь никогда
не лежит прямо, а все немного поднявшись, и над ней такая
тоненькая, чуть заметная складка… Там, в этой складке, гнездится у ней упорство».
Какое покойное, светлое выражение ни ляжет ей на лицо,
а эта складка не разглаживается и бровь не ложится ровно. Но
внешней силы, резких приемов и наклонностей у ней нет. Настойчивость в намерениях и упорство ни на шаг не увлекают
ее из женской сферы.
Она не хочет быть львицей, обдать резкой речью неловкого
поклонника, изумить быстротою ума всю гостиную, чтоб ктонибудь из угла закричал: «браво! браво!»
В ней даже есть робость, свойственная многим женщинам:
она, правда, не задрожит, увидя мышонка, не упадет в обмо-
347
Иван ГОНЧАРОВ
рок от падения стула, но побоится пойти подальше от дома,
своротит, завидя мужика, который ей покажется подозрительным, закроет на ночь окно, чтоб воры не влезли, – все поженски.
Потом, она так доступна чувству сострадания, жалости!
У ней не трудно вызвать слезы, к сердцу ее доступ легок.
В любви она так нежна, во всех отношениях ко всем столько
мягкости, ласкового внимания – словом, она женщина!
Иногда речь ее и сверкнет искрой сарказма, но там бле-
щет такая грация, такой кроткий, милый ум, что всякий с радостью подставит лоб!
Зато она не боится сквозного ветра, ходит легко одетая в су-
мерки – ей ничего! В ней играет здоровье, кушает она с аппетитом, у ней есть любимые блюда, она знает, как и готовить их.
Да это все знают многие, но многие не знают, что делать
в том или другом случае, а если и знают, то только заученное,
слышанное, и не знают, почему так, а не иначе делают они,
сошлются сейчас на авторитет тетки, кузины…
Многие даже не знают сами, чего им хотеть, а если и ре-
шатся на это, то вяло, так что, пожалуй, надо, пожалуй, и не
надо. Это, должно быть, оттого, что у них брови лежат ровно,
дугой, прощипаны пальцами и нет складки на лбу.
Между Обломовым и Ольгой установились тайные, неви-
димые для других отношения: всякий взгляд, каждое незначительное слово, сказанное при других, имело для них свой
смысл. Они видели во всем намек на любовь.
И Ольга вспыхнет иногда при всей уверенности в себе, ког-
да за столом расскажут историю чьей-нибудь любви, похожей
на ее историю, а как все истории о любви сходны между собой, то ей часто приходилось краснеть.
И Обломов при намеке на это вдруг схватит в смущении
за чаем такую кучу сухарей, что кто-нибудь непременно засмеется.
348
ОБЛОМОВ • I
Они стали чутки и осторожны. Иногда Ольга не скажет
тетке, что видела Обломова, и он дома объявит, что едет в город, а сам уйдет в парк.
Однакож, как ни ясен был ум Ольги, как ни сознательно
смотрела она вокруг, как ни была свежа, здорова, но у нее стали являться какие-то новые, болезненные симптомы. Ею по
временам овладевало беспокойство, над которым она задумывалась и не знала, как растолковать его себе.
Иногда, идучи в жаркий полдень под руку с Обломовым,
она лениво обопрется на плечо его и идет машинально, в каком-то изнеможении, молчит упорно. Бодрость пропадает
в ней, взгляд утомленный, без живости, делается неподвижен,
устремляется куда-нибудь на одну точку, и ей лень обратить
его на другой предмет.
Ей становится тяжело, что-то давит грудь, беспокоит. Она
снимает мантилью, косынку с плеч, но и это не помогает – все
давит, все теснит. Она бы легла под дерево и пролежала так
целые часы.
Обломов теряется, машет веткой ей в лицо, но она нетерпеливым знаком устранит его заботы и мается.
Потом вдруг вздохнет, оглянется вокруг себя сознательно,
поглядит на него, пожмет руку, улыбнется, и опять явится бодрость, смех, и она уже владеет собой.
Особенно однажды вечером она впала в это тревожное
состояние, в какой-то лунатизм любви, и явилась Обломову
в новом свете.
Было душно, жарко, из леса глухо шумел теплый ветер,
небо заволакивало тяжелыми облаками. Становилось все темнее и темнее.
– Дождь будет, – сказал барон и уехал домой.
Тетка ушла в свою комнату. Ольга долго, задумчиво играла
на фортепиано, но потом оставила.
349
Иван ГОНЧАРОВ
– Не могу, у меня пальцы дрожат, мне как будто душно, –
сказала она Обломову. – Походимте по саду.
Долго ходили они молча по аллеям рука в руку. Руки у ней
влажны и мягки. Они вошли в парк.
Деревья и кусты смешались в мрачную массу, в двух ша-
гах ничего не было видно, только беловатой полосой змеились
песчаные дорожки.
Ольга пристально вглядывалась в мрак и жалась к Обломо-
ву. Молча блуждали они.
– Мне страшно! – вдруг, вздрогнув, сказала она, когда они
почти ощупью пробирались в узкой аллее, между двух черных,
непроницаемых стен леса.
– Чего? – спросил он. – Не бойся, Ольга, я с тобой.
– Мне страшно и тебя! – говорила она шепотом. – Но как-
то хорошо страшно! Сердце замирает. Дай руку, попробуй,
как оно бьется.
А сама вздрагивала и озиралась вокруг.
– Видишь, видишь? – вздрогнув, шептала она, крепко хва-
тая его обеими руками за плечо. – Ты не видишь, мелькает
в темноте кто-то?..
Она теснее прижалась к нему.
– Никого нет… – говорил он, но и у него мурашки попол-
зли по спине.
– Закрой мне глаза скорей чем-нибудь… крепче! – шепо-
том говорила она. – Ну, теперь ничего… Это нервы, – прибавила она с волнением. – Вон опять! Смотри, кто это? Сядем
где-нибудь на скамье…
Он ощупью отыскал скамью и посадил ее.
– Пойдем домой, Ольга, – уговаривал он, – ты нездорова.
Она положила ему голову на плечо.
– Нет, здесь воздух свежее, – сказала она, – у меня тут
теснит, у сердца.
Она дышала горячо ему на щеку.
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]