Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
правил штору, которая давно не поднималась, позвал Анисью
и велел протереть окна, смахнул паутину, а потом лег на бок
и продумал с час – об Ольге.
Он сначала пристально занялся ее наружностью, все рисовал в памяти ее портрет.
Ольга в строгом смысле не была красавица, то есть не было
ни белизны в ней, ни яркого колорита щек и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня, ни кораллов на губах, ни жемчугу во рту не было, ни миньятюрных рук, как у пятилетнего
ребенка, с пальцами в виде винограда.
Но если б ее обратить в статую, она была бы статуя грации
и гармонии. Несколько высокому росту строго отвечала величина головы, величине головы – овал и размеры лица, все это,
в свою очередь, гармонировало с плечами, плечи – с станом…
Кто ни встречал ее, даже рассеянный, и тот на мгновение
останавливался перед этим так строго и обдуманно, артистически созданным существом.
Нос образовал чуть заметно выпуклую, грациозную линию,
губы тонкие и большею частию сжатые: признак непрерывно устремленной на что-нибудь мысли. То же присутствие
говорящей мысли светилось в зорком, всегда бодром, ничего
не пропускающем взгляде темных, серо-голубых глаз. Брови
придавали особенную красоту глазам: они не были дугообразны, не округляли глаз двумя тоненькими, нащипанными пальцем ниточками – нет, это были две русые, пушистые, почти
прямые полоски, которые редко лежали симметрично: одна
на линию была выше другой, от этого над бровью лежала маленькая складка, в которой как будто что-то говорило, будто
там покоилась мысль.
Ходила Ольга с наклоненной немного вперед головой, так
стройно, благородно покоившейся на тонкой, гордой, шее,
двигалась всем телом ровно, шагая легко, почти неуловимо…
251
Иван ГОНЧАРОВ
«Что это она вчера смотрела так пристально на меня? – ду-
мал Обломов. – Андрей божится, что о чулках и о рубашке
еще не говорил, а говорил о дружбе своей ко мне, о том, как
мы росли, учились, – все, что было хорошего, и между тем (и
это рассказал), как несчастлив Обломов, как гибнет все доброе от недостатка участия, деятельности, как слабо мерцает
жизнь и как…»
«Чему ж улыбаться? – продолжал думать Обломов. – Если
у ней есть сколько-нибудь сердца, оно должно бы замереть,
облиться кровью от жалости, а она… ну, бог с ней! Перестану
думать! Вот только съезжу сегодня, отобедаю – и ни ногой».
Проходили дни за днями: он там и обеими ногами, и рука-
ми, и головой.
В одно прекрасное утро Тарантьев перевез весь его дом к
своей куме, в переулок, на Выборгскую сторону, и Обломов
дня три провел, как давно не проводил: без постели, без дивана, обедал у Ольгиной тетки.
Вдруг оказалось, что против их дачи есть одна свободная.
Обломов нанял ее заочно и живет там. Он с Ольгой с утра до
вечера, он читает с ней, посылает цветы, гуляет по озеру, по
горам… он, Обломов.
Чего не бывает на свете! Как же это могло случиться? А вот
как.
Когда они обедали со Штольцем у ее тетки, Обломов во
время обеда испытывал ту же пытку, что и накануне, жевал
под ее взглядом, говорил, зная, чувствуя, что над ним, как солнце, стоит этот взгляд, жжет его, тревожит, шевелит нервы,
кровь. Едва-едва на балконе, за сигарой, за дымом, удалось ему
на мгновение скрыться от этого безмолвного, настойчивого
взгляда.
– Что это такое? – говорил он, ворочаясь во все стороны. –
Ведь это мученье! На смех, что ли, я дался ей? На другого ни
252
ОБЛОМОВ • I
на кого не смотрит так: не смеет. Я посмирнее, так вот она…
Я заговорю с ней! – решил он, – и выскажу лучше сам словами
то, что она так и тянет у меня из души глазами.
Вдруг она явилась перед ним на пороге балкона, он подал
ей стул, и она села подле него.
– Правда ли, что вы очень скучаете? – спросила она его.
– Правда, – отвечал он, – но только не очень… У меня есть
занятия.
– Андрей Иваныч говорил, что вы пишете какой-то план?
– Да, я хочу ехать в деревню пожить, так приготовляюсь
понемногу.
– А за границу поедете?
– Да, непременно, вот как только Андрей Иваныч соберется.
– Вы охотно едете? – спросила она.
– Да, я очень охотно…
Он взглянул: улыбка так и ползает у ней по лицу, то осветит
глаза, то разольется по щекам, только губы сжаты, как всегда.
У него недостало духа солгать покойно.
– Я немного… ленив… – сказал он, – но…
Ему стало вместе и досадно, что она так легко, почти молча,
выманила у него сознание в лени. «Что она мне? Боюсь, что ли,
я ее?» – думал он.
– Ленивы! – возразила она с едва приметным лукавством. – Может ли это быть? Мужчина ленив – я этого не понимаю.
«Чего тут не понимать? – подумал он, – кажется, просто».
– Я все больше дома сижу, оттого Андрей и думает, что я…
– Но, вероятно, вы много пишете, – сказала она, – читаете. – Читали ли вы?…
Она смотрела на него так пристально.
– Нет, не читал! – вдруг сорвалось у него в испуге, чтоб она
не вздумала его экзаменовать.
253
Иван ГОНЧАРОВ
– Чего? – засмеявшись, спросила она.
И он засмеялся…
– Я думал, что вы хотите спросить меня о каком-нибудь
романе: я их не читаю.
– Не угадали, я хотела спросить о путешествиях…
Он зорко поглядел на нее: у ней все лицо смеялось, а губы
нет…
«О! Да она… с ней надо быть осторожным…» – думал Об-
ломов.
– Что же вы читаете? – с любопытством спросила она.
– Я, точно, люблю больше путешествия…
– В Африку? – лукаво и тихо спросила она.
Он покраснел, догадываясь, не без основания, что ей было
известно не только о том, что он читает, но и как читает.
– Вы музыкант? – спросила она, чтоб вывести его из сму-
щения.
В это время подошел Штольц.
– Илья! Вот я сказал Ольге Сергеевне, что ты страстно лю-
бишь музыку, просил спеть что-нибудь… Casta diva.
– Зачем же ты наговариваешь на меня? – отвечал Обло-
мов. – Я вовсе не страстно люблю музыку…
– Каков? – перебил Штольц. – Он как будто обиделся!
Я рекомендую его как порядочного человека, а он спешит разочаровать на свой счет!
– Я уклоняюсь только от роли любителя: это сомнитель-
ная, да и трудная роль!
– Какая же музыка вам больше нравится? – спросила Оль-
га.
– Трудно отвечать на этот вопрос! Всякая! Иногда я с удо-
вольствием слушаю сиплую шарманку, какой-нибудь мотив,
который заронился мне в память, в другой раз уйду на половине оперы, там Мейербер зашевелит меня, даже песня с барки:
смотря по настроению! Иногда и от Моцарта уши зажмешь…
254
ОБЛОМОВ • I
– Значит, вы истинно любите музыку.
– Спойте же что-нибудь, Ольга Сергеевна, – просил
Штольц.
– А если мусье Обломав теперь в таком настроении, что
уши зажмет? – сказала она, обращаясь к нему.
– Тут следует сказать какой-нибудь комплимент, – отвечал Обломов. – Я не умею, да если б и умел, так не решился
бы…
– Отчего же?
– А если вы дурно поете! – наивно заметил Обломов. –
Мне бы потом стало так неловко…
– Как вчера с сухарями… – вдруг вырвалось у ней, и она
сама покраснела и бог знает что дала бы, чтоб не сказать этого. – Простите – виновата!.. – сказала она.
Обломов никак не ожидал этого и потерялся.
– Это злое предательство! – сказал он вполголоса.
– Нет, разве маленькое мщение, и то, ей-богу, неумышленное, за то, что у вас не нашлось даже комплимента для меня.
– Может быть, найду, когда услышу.
– А вы хотите, чтоб я спела? – спросила она.
– Нет, это он хочет, – отвечал Обломов, указывая на
Штольца.
– А вы?
Обломов покачал отрицательно головой:
– Я не могу хотеть, чего не знаю.
– Ты грубиян, Илья! – заметил Штольц. – Вот что значит
залежаться дома и надевать чулки…
– Помилуй, Андрей, – живо перебил Обломов, не давая
ему договорить, – мне ничего не стоит сказать: «Ах! Я очень
рад буду, счастлив, вы, конечно, отлично поете… – продолжал
он, обратясь к Ольге, – это мне доставит…» и т. д. Да разве это
нужно?
255
Иван ГОНЧАРОВ
– Но вы могли пожелать по крайней мере, чтоб я спела…
хоть из любопытства.
– Не смею, – отвечал Обломов, – вы не актриса…
– Ну, я вам спою, – сказала она Штольцу.
– Илья, готовь комплимент.
Между тем наступил вечер. Засветили лампу, которая, как
луна, сквозила в трельяже с плющом. Сумрак скрыл очертания лица и фигуры Ольги и набросил на нее как будто флеровое покрывало, лицо было в тени: слышался только мягкий, но
сильный голос, с нервной дрожью чувства.
Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца,
в одних выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других – радость, но в звуках этих таился уже зародыш
грусти.
От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического
голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть,
не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало
жизни…
Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слезы,
и еще труднее было душить ему радостный, готовый вырваться из души крик. Давно не чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось, вся поднялась со дна души, готовая на подвиг.
Он в эту минуту уехал бы даже за границу, если б ему оста-
валось только сесть и поехать.
В заключение она запела Casta diva: все восторги, молнией
несущиеся мысли в голове, трепет, как иглы, пробегающий по
телу, – все это уничтожило Обломова: он изнемог.
– Довольны вы мной сегодня? – вдруг спросила Ольга
Штольца, перестав петь.
– Спросите Обломова, что он скажет? – сказал Штольц.
256
ОБЛОМОВ • I
– Ах! – вырвалось у Обломова.
Он вдруг схватил было Ольгу за руку и тотчас же оставил
и сильно смутился.
– Извините… – пробормотал он.
– Слышите? – сказал ей Штольц. – Скажи по совести,
Илья: как давно с тобой не случалось этого?
– Это могло случиться сегодня утром, если мимо окон проходила сиплая шарманка… – вмешалась Ольга с добротой, так
мягко, что вынула жало из сарказма.
Он с упреком взглянул на нее.
– У него окна по сю пору не выставлены: не слыхать, что
делается наруже, – прибавил Штольц.
Обломов с упреком взглянул на Штольца.
Штольц взял руку Ольги…
– Не знаю, чему приписать, что вы сегодня пели, как никогда не пели, Ольга Сергеевна, по крайней мере я давно не
слыхал. Вот мой комплимент! – сказал он, целуя каждый палец у нее.
Штольц уехал. Обломов тоже собрался, но Штольц и Ольга
удержали его.
– У меня дело есть, – заметил Штольц, – а ты ведь пойдешь лежать… еще рано…
– Андрей! Андрей! – с мольбой в голосе проговорил Обломов. – Нет, я не могу остаться сегодня, я уеду! – прибавил он
и уехал.
Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он
взад и вперед по комнате, на заре ушел из дома, ходил по Неве,
по улицам, бог знает что чувствуя, о чем думая…
Чрез три дня он опять был там и вечером, когда прочие
гости уселись за карты, очутился у рояля, вдвоем с Ольгой.
У тетки разболелась голова, она сидела в кабинете и нюхала
спирт.
257
Иван ГОНЧАРОВ
– Хотите, я вам покажу коллекцию рисунков, которую Ан-
дрей Иваныч привез мне из Одессы? – спросила Ольга. – Он
вам не показывал?
– Вы, кажется, стараетесь по обязанности хозяйки занять
меня? – спросил Обломов. – Напрасно!
– Отчего напрасно? Я хочу, чтоб вам не было скучно, чтоб
вы были здесь как дома, чтоб вам было ловко, свободно, легко
и чтоб не уехали… лежать.
«Она – злое, насмешливое создание!» – подумал Обломов,
любуясь против воли каждым ее движением.
– Вы хотите, чтоб мне было легко, свободно и не было
скучно? – повторил он.
– Да, – отвечала она, глядя на него по-вчерашнему, но еще
с большим выражением любопытства и доброты.
– Для этого, во-первых, не глядите на меня так, как теперь,
и как глядели намедни…
Любопытство в ее глазах удвоилось.
– Вот именно от этого взгляда мне становится очень не-
ловко… Где моя шляпа?..
– Отчего же неловко? – мягко спросила она, и взгляд ее по-
терял выражение любопытства. Он стал только добр и ласков.
– Не знаю, только мне кажется, вы этим взглядом добыва-
ете из меня все то, что не хочется, чтоб знали другие, особенно
вы…
– Отчего же? Вы друг Андрея Иваныча, а он друг мне, сле-
довательно…
– Следовательно, нет причины, чтоб вы знали про меня
все, что знает Андрей Иваныч, – договорил он.
– Причины нет, а есть возможность…
– Благодаря откровенности моего друга – плохая услуга
с его стороны!..
– Разве у вас есть тайны? – спросила она. – Может быть,
преступления? – прибавила она, смеясь и отодвигаясь от него.
258
ОБЛОМОВ • I
– Может быть, – вздохнув, отвечал он.
– Да, это важное преступление, – сказала она робко
и тихо, – надевать разные чулки.
Обломов схватил шляпу.
– Нет сил! – сказал он. – и вы хотите, чтоб мне было ловко!
Я разлюблю Андрея… Он и это сказал вам?
– Он сегодня ужасно рассмешил меня этим, – прибавила
Ольга, – он все смешит. Простите, не буду, не буду, и глядеть
постараюсь на вас иначе…
Она сделала лукаво-серьезную мину.
– Все это еще во-первых, – продолжала она, – ну, я не
гляжу по-вчерашнему, стало быть вам теперь свободно, легко.
Следует: во-вторых что надо сделать, чтоб вы не соскучились?
Он глядел прямо в ее серо-голубые, ласковые глаза.
– Вот вы сами смотрите на меня теперь как-то странно… –
сказала она.
Он в самом деле смотрел на нее как будто не глазами, а мыслью, всей своей волей, как магнетизер, но смотрел невольно,
не имея силы не смотреть.
«Боже мой, какая она хорошенькая! Бывают же такие на
свете! – думал он, глядя на нее почти испуганными глазами. –
Эта белизна, эти глаза, где, как в пучине, темно и вместе блестит
что-то… душа, должно быть! Улыбку можно читать, как книгу,
за улыбкой эти зубы и вся голова… как она нежно покоится на
плечах, точно зыблется, как цветок, дышит ароматом»…
«Да, я что-то добываю из нее, – думал он, – из нее что-то
переходит в меня. У сердца, вот здесь, начинает будто кипеть
и биться… Тут я чувствую что-то лишнее, чего, кажется, не
было… Боже мой, какое счастье смотреть на нее! Даже дышать
тяжело».
У него вихрем неслись эти мысли, и он все смотрел на нее,
как смотрят в бесконечную даль, в бездонную пропасть, с самозабвением, с негой.
259
Иван ГОНЧАРОВ
– Да полноте, мсьё Обломов, теперь как вы сами смотрите
на меня! – говорила она, застенчиво отворачивая голову, но
любопытство превозмогало, и она не сводила глаз с его лица.
Он не слышал ничего.
Он в самом деле все глядел и не слыхал ее слов и молча по-
верял, что в нем делается, дотронулся до головы – там тоже
что-то волнуется, несется с быстротой. Он не успевает ловить
мыслей: точно стая птиц, порхнули они, а у сердца, в левом
боку, как будто болит.
– Не смотрите же на меня так странно, – сказала она, –
мне тоже неловко… И вы, верно, хотите добыть что-нибудь из
моей души…
– Что я могу добыть у вас? – машинально спросил он.
– У меня тоже есть планы, начатые и неконченные, – от-
вечала она.
Он очнулся от этого намека на его неконченный план.
– Странно! – заметил он. – Вы злы, а взгляд у вас добрый.
Недаром говорят, что женщинам верить нельзя: они лгут
и с умыслом – языком, и без умысла – взглядом, улыбкой, румянцем, даже обмороками…
Она не дала усилиться впечатлению, тихо взяла у него шля-
пу и сама села на стул.
– Не стану, не стану, – живо повторила она. – Ах! Про-
стите, несносный язык! Но, ей-богу, это не насмешка! – почти
пропела она, и в пении этой фразы задрожало чувство.
Обломов успокоился.
– Этот Андрей!.. – с упреком произнес он.
– Ну, во-вторых, скажите же, что делать, чтобы вы не со-
скучились? – спросила она.
– Спойте! – сказал он.
– Вот он, комплимент, которого я ждала! – радостно
вспыхнув, перебила она. – Знаете ли, – с живостью продол-
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]