Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обломов. Т.I
.pdf
ОБЛОМОВ • I
жала потом, – если б вы не сказали третьего дня этого «ах»
после моего пения, я бы, кажется, не уснула ночь, может быть
плакала бы.
– Отчего? – с удивлением спросил Обломов.
Она задумалась.
– Сама не знаю, – сказала потом.
– Вы самолюбивы, это оттого.
– Да, конечно, оттого, – говорила она, задумываясь и перебирая одной рукой клавиши, – но ведь самолюбие везде есть,
и много. Андрей Иваныч говорит, что это почти единственный
двигатель, который управляет волей. Вот у вас, должно быть,
нет его, оттого вы все…
Она не договорила.
– Что? – спросил он.
– Нет, так, ничего, – замяла она. – Я люблю Андрея Иваныча, – продолжала она, – не за то только, что он смешит
меня, иногда он говорит – я плачу, и не за то, что он любит
меня, а, кажется, за то… что он любит меня больше других: видите, куда вкралось самолюбие!
– Вы любите Андрея? – спросил ее Обломов и погрузил
напряженный, испытующий взгляд в ее глаза.
– Да, конечно, если он любит меня больше других, я его
и подавно, – отвечала она серьезно.
Обломов глядел на нее молча, она ответила ему простым,
молчаливым взглядом.
– Он любит Анну Васильевну тоже, и Зинаиду Михайловну,
да все не так, – продолжала она, – он с ними не станет сидеть
два часа, не смешит их и не рассказывает ничего от души, он
говорит о делах, о театре, о новостях, а со мной он говорит, как
с сестрой… нет, как с дочерью, – поспешно прибавила она, –
иногда даже бранит, если я не пойму чего-нибудь вдруг или не
послушаюсь, не соглашусь с ним. А их не бранит, и я, кажется,
261
Иван ГОНЧАРОВ
за это еще больше люблю его. Самолюбие! – прибавила она
задумчиво, – но я не знаю, как оно сюда попало, в мое пение?
Про него давно говорят мне много хорошего, а вы не хотели
даже слушать меня, вас почти насильно заставили. И если б вы
после этого ушли, не сказав мне ни слова, если б на лице у вас
я не заметила ничего… я бы, кажется, захворала… да, точно, это
самолюбие! – решительно заключила она.
– А вы разве заметили у меня что-нибудь на лице? – спро-
сил он.
– Слезы, хотя вы и скрывали их, это дурная черта у муж-
чин – стыдиться своего сердца. Это тоже самолюбие, только
фальшивое. Лучше бы они постыдились иногда своего ума: он
чаще ошибается. Даже Андрей Иваныч, и тот стыдлив сердцем. Я ему это говорила, и он согласился со мной. А вы?
– В чем не согласишься, глядя на вас! – сказал он.
– Еще комплимент! Да какой…
Она затруднилась в слове.
– Пошлый! – договорил Обломов, не спуская с нее глаз.
Она улыбкой подтвердила значение слова.
– Вот я этого и боялся, когда не хотел просить вас петь…
Что скажешь, слушая в первый раз? А сказать надо. Трудно
быть умным и искренним в одно время, особенно в чувстве,
под влиянием такого впечатления, как тогда…
– А я в самом деле пела тогда, как давно не пела, даже,
кажется, никогда… Не просите меня петь, я не спою уже больше так… Постойте, еще одно спою… – сказала она, и в ту же
минуту лицо ее будто вспыхнуло, глаза загорелись, она опустилась на стул, сильно взяла два-три аккорда и запела.
Боже мой, что слышалось в этом пении! Надежды, неясная
боязнь гроз, самые грозы, порывы счастия – все звучало, не
в песне, а в ее голосе.
Долго пела она, по временам оглядываясь к нему, детски
спрашивая: «Довольно? Нет, вот еще это», – и пела опять.
262
ОБЛОМОВ • I
Щеки и уши рдели у нее от волнения, иногда на свежем
лице ее вдруг сверкала игра сердечных молний, вспыхивал луч
такой зрелой страсти, как будто она сердцем переживала далекую будущую пору жизни, и вдруг, опять потухал этот мгновенный луч, опять голос звучал свежо и серебристо.
И в Обломове играла такая же жизнь, ему казалось, что он
живет и чувствует все это – не час, не два, а целые годы…
Оба они, снаружи неподвижные, разрывались внутренним огнем, дрожали одинаким трепетом, в глазах стояли слезы, вызванные одинаким настроением. Все это симптомы тех
страстей, которые должны, по-видимому, заиграть некогда
в ее молодой душе, теперь еще подвластной только временным, летучим намекам и вспышкам спящих сил жизни.
Она кончила долгим певучим аккордом, и голос ее пропал
в нем. Она вдруг остановилась, положила руки на колени и,
сама растроганная, взволнованная, поглядела на Обломова:
что он?
У него на лице сияла заря пробужденного, со дна души восставшего счастья, наполненный слезами взгляд устремлен был
на нее.
Теперь уж она, как он, также невольно взяла его за руку.
– Что с вами? – спросила она. – Какое у вас лицо! Отчего?
Но она знала, отчего у него такое лицо, и внутренне скромно торжествовала, любуясь этим выражением своей силы.
– Посмотрите в зеркало, – продолжала она, с улыбкой
указывая ему его же лицо в зеркале, – глаза блестят, боже мой,
слезы в них! Как глубоко вы чувствуете музыку!..
– Нет, я чувствую… не музыку… а… любовь! – тихо сказал
Обломов.
Она мгновенно оставила его руку и изменилась в лице. Ее
взгляд встретился с его взглядом, устремленным на нее: взгляд
этот был неподвижный, почти безумный, им глядел не Обломов, а страсть.
263
Иван ГОНЧАРОВ
Ольга поняла, что у него слово вырвалось, что он не властен
в нем и что оно – истина.
Он опомнился, взял шляпу и, не оглядываясь, выбежал
из комнаты. Она уже не провожала его любопытным взглядом, она долго, не шевелясь, стояла у фортепьяно, как статуя,
и упорно глядела вниз, только усиленно поднималась и опускалась грудь…
ГЛАВА VI
Обломову, среди ленивого лежанья в ленивых позах, среди тупой дремоты и среди вдохновенных порывов, на первом
плане всегда грезилась женщина как жена и иногда – как любовница.
В мечтах пред ним носился образ высокой, стройной женщины, с покойно сложенными на груди руками, с тихим, но
гордым взглядом, небрежно сидящей среди плющей в боскете, легко ступающей по ковру, по песку аллеи, с колеблющейся
талией, с грациозно положенной на плечи головой, с задумчивым выражением – как идеал, как воплощение целой жизни,
исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой.
Снилась она ему сначала вся в цветах, у алтаря, с длинным
покрывалом, потом у изголовья супружеского ложа, с стыдливо опущенными глазами, наконец – матерью, среди группы
детей.
Грезилась ему на губах ее улыбка, не страстная, глаза, не
влажные от желаний, а улыбка, симпатичная к нему, к мужу,
и снисходительная ко всем другим, взгляд, благосклонный
только к нему и стыдливый, даже строгий, к другим.
Он никогда не хотел видеть трепета в ней, слышать горячей мечты, внезапных слез, томления, изнеможения и потом
бешеного перехода к радости. Не надо ни луны, ни грусти. Она
не должна внезапно бледнеть, падать в обморок, испытывать
потрясающие взрывы…
– У таких женщин любовники есть, – говорил он, – да
и хлопот много: доктора, воды и пропасть разных причуд.
Уснуть нельзя покойно!
А подле гордо-стыдливой, покойной подруги спит беззаботно человек. Он засыпает с уверенностью, проснувшись,
265
Иван ГОНЧАРОВ
встретить тот же кроткий, симпатичный взгляд. И чрез двадцать, тридцать лет на свой теплый взгляд он встретил бы в глазах ее тот же кроткий, тихо мерцающий луч симпатии. И так
до гробовой доски!
«Да не это ли – тайная цель всякого и всякой: найти в сво-
ем друге неизменную физиономию покоя, вечное и ровное
течение чувства? Ведь это норма любви, и чуть что отступает
от нее, изменяется, охлаждается, – мы страдаем: стало быть,
мой идеал – общий идеал? – думал он. – Не есть ли это венец
выработанности, выяснения взаимных отношений обоих полов?»
Давать страсти законный исход, указать порядок течения,
как реке, для блага целого края – это общечеловеческая задача, это вершина прогресса, на которую лезут все эти Жорж
Занды, да сбиваются в сторону. За решением ее ведь уже нет
ни измен, ни охлаждений, а вечно ровное биение покойносчастливого сердца, следовательно вечно наполненная жизнь,
вечный сок жизни, вечное нравственное здоровье.
Есть примеры такого блага, но редкие: на них указывают,
как на феномен. Родиться, говорят, надо для этого. А бог знает,
не воспитаться ли, не идти ли к этому сознательно?..
Страсть! Все это хорошо в стихах да на сцене, где в пла-
щах, с ножами, расхаживают актеры, а потом идут, и убитые
и убийцы, вместе ужинать…
Хорошо, если б и страсти так кончались, а то после них
остаются: дым, смрад, а счастья нет! Воспоминания – один
только стыд и рвание волос.
Наконец, если и постигнет такое несчастие – страсть, так
это все равно, как случается попасть на избитую, гористую,
несносную дорогу, по которой и лошади падают и седок изнемогает, а уж родное село в виду: не надо выпускать из глаз
и скорей, скорей выбираться из опасного места…
266
ОБЛОМОВ • I
Да, страсть надо ограничить, задушить и утопить в женитьбе…
Он с ужасом побежал бы от женщины, если она вдруг прожжет его глазами или сама застонет, упадет к нему на плечо
с закрытыми глазами, потом очнется и обовьет руками шею
до удушья… Это фейерверк, взрыв бочонка с порохом, а потом
что? Оглушение, ослепление и опаленные волосы!
Но посмотрим, что за женщина Ольга!
Долго после того, как у него вырвалось признание, не видались они наедине. Он прятался, как школьник, лишь только
завидит Ольгу. Она переменилась с ним, но не бегала, не была
холодна, а стала только задумчивее.
Ей, казалось, было жаль, что случилось что-то такое, что помешало ей мучить Обломова устремленным на него любопытным взглядом и добродушно уязвлять его насмешками над
лежаньем, над ленью, над его неловкостью…
В ней разыгрывался комизм, но это был комизм матери,
которая не может не улыбнуться, глядя на смешной наряд
сына. Штольц уехал, и ей скучно было, что некому петь, рояль ее был закрыт – словом, на них обоих легло принуждение,
оковы, обоим было неловко.
А как было пошло хорошо! Как просто познакомились
они! Как свободно сошлись! Обломов был проще Штольца
и добрее его, хотя не смешил ее так или смешил собой и так
легко прощал насмешки.
Потом еще Штольц, уезжая, завещал Обломова ей, просил
приглядеть за ним, мешать ему сидеть дома. У ней, в умненькой, хорошенькой головке, развился уже подробный план,
как она отучит Обломова спать после обеда, да не только
спать – она не позволит ему даже прилечь на диване днем:
возьмет с него слово.
Она мечтала, как «прикажет ему прочесть книги», которые оставил Штольц, потом читать каждый день газеты
267
Иван ГОНЧАРОВ
и рассказывать ей новости, писать в деревню письма, дописывать план устройства имения, приготовиться ехать за границу – словом, он не задремлет у нее, она укажет ему цель,
заставит полюбить опять все, что он разлюбил, и Штольц не
узнает его воротясь.
И все это чудо сделает она, такая робкая, молчаливая, ко-
торой до сих пор никто не слушался, которая еще не начала
жить! Она – виновница такого превращения!
Уж оно началось: только лишь она запела, Обломов – не
тот…
Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее. Воз-
вратить человека к жизни – сколько славы доктору, когда он
спасет безнадежного больного! А спасти нравственно погибающий ум, душу?..
Она даже вздрагивала от гордого, радостного трепета, счи-
тала это уроком, назначенным свыше. Она мысленно сделала
его своим секретарем, библиотекарем.
И вдруг все это должно кончиться! Она не знала, как по-
ступить ей, и оттого молчала, когда встречалась с Обломовым.
Обломов мучился тем, что он испугал, оскорбил ее, и ждал
молниеносных взглядов, холодной строгости и дрожал, завидя
ее, сворачивал в сторону.
Между тем уж он переехал на дачу и дня три пускался
все один по кочкам, через болото, в лес или уходил в деревню
и праздно сидел у крестьянских ворот, глядя, как бегают ребятишки, телята, как утки полощутся в пруде.
Около дачи было озеро, огромный парк: он боялся идти
туда, чтоб не встретить Ольгу одну.
«Дернуло меня брякнуть!» – думал он и даже не спраши-
вал себя, в самом ли деле у него вырвалась истина или это только было мгновенным действием музыки на нервы.
268
ОБЛОМОВ • I
Чувство неловкости, стыда, или «срама», как он выражался,
который он наделал, мешало ему разобрать, что это за порыв
был, и вообще, что такое для него Ольга? Уж он не анализировал, что прибавилось у него к сердцу лишнее, какой-то комок,
которого прежде не было. В нем все чувства свернулись в один
ком – стыда.
Когда же минутно являлась она в его воображении, там
возникал и тот образ, тот идеал воплощенного покоя, счастья
жизни: этот идеал точь-в-точь был – Ольга! Оба образа сходились и сливались в один.
– Ах, что я наделал! – говорил он. – Все сгубил! Слава богу,
что Штольц уехал: она не успела сказать ему, а то бы хоть
сквозь землю провались! Любовь, слезы – к лицу ли это мне?
И тетка Ольги не шлет, не зовет к себе: верно, она сказала…
Боже мой!..
Так думал он, забираясь подальше в парк, в боковую аллею.
Ольга затруднялась только тем, как она встретится с ним,
как пройдет это событие: молчанием ли, как будто ничего не
было, или надо сказать ему что-нибудь?
А что сказать? Сделать суровую мину, посмотреть на него
гордо или даже вовсе не посмотреть, а надменно и сухо заметить, что она «никак не ожидала от него такого поступка: за
кого он ее считает, что позволил себе такую дерзость?..» Так
Сонечка в мазурке отвечала какому-то корнету, хотя сама из
всех сил хлопотала, чтоб вскружить ему голову.
«Да что же тут дерзкого? – спросила она себя. – Ну, если
он в самом деле чувствует, почему же не сказать?.. Однако как
же это, вдруг, едва познакомился… Этого никто другой ни за
что не сказал бы, увидя во второй, в третий раз женщину, да
никто и не почувствовал бы так скоро любви. Это только Обломов мог…»
Но она вспомнила, что она слышала и читала, как любовь
приходит иногда внезапно.
269
Иван ГОНЧАРОВ
«И у него был порыв, увлечение, теперь он глаз не кажет:
ему стыдно, стало быть, это не дерзость. А кто виноват? – подумала еще. – Андрей Иваныч, конечно, потому что заставил
ее петь».
Но Обломов сначала слушать не хотел – ей было досадно,
и она… старалась… Она сильно покраснела – да, всеми силами
старалась расшевелить его.
Штольц сказал про него, что он апатичен, что ничто его не
занимает, что все угасло в нем… Вот ей и захотелось посмотреть, все ли угасло, и она пела, пела… как никогда…
«Боже мой! Да ведь я виновата: я попрошу у него проще-
ния… А в чем? – спросила потом. – Что я скажу ему: мосьё
Обломов, я виновата, я завлекала… Какой стыд! Это неправда! – сказала она, вспыхнув и топнув ногой. – Кто смеет это
подумать?.. Разве я знала, что выйдет?А если б этого не было,
если б не вырвалось у него… что тогда?.. – спросила она. – Не
знаю…» – думала.
У ней с того дня как-то странно на сердце… должно быть,
ей очень обидно… даже в жар кидает, на щеках рдеют два розовые пятнышка…
– Раздражение… маленькая лихорадка, – говорил доктор.
«Что наделал этот Обломов! О, ему надо дать урок, чтоб это-
го вперед не было! Попрошу ma tante1 отказать ему от дома:
он не должен забываться… Как он смел!» – думала она, идя по
парку, глаза ее горели…
Вдруг кто-то идет, слышит она.
«Идет кто-то…» – подумал Обломов.
И сошлись лицом к лицу.
– Ольга Сергеевна! – сказал он, трясясь, как осиновый
лист.
1
Мою тетю (франц.)
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]