Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На перевале
.pdf
НА ПЕРЕВАЛЕ
Антония: с ледяным лицом «спокойно плетет» он бескровную речь; проходит и клирошанка, «черная, как об-
рывок тучи в ветреный день», и просит: «ребеночка
хочу»; проходит и человек с Пермской стороны в напо-
енном смолами воздухе, в белом подряснике, «за спиною
ранец из телячьей кожи и котелок»; прославляет Бога:
«Велик мастер Господь...: леса, реки, горы хорошо положил»; проходят чернорабочие – и великая равнина зем-
ли русской воскресает перед нами: «Над горой в синем
небе четко видно зубчатую стену леса»; проходят весна,
лето, осень, зима: «Тает земля... и, чмокая, присасывает
ночи», а в тумане качаются голые деревья, «плывут и прячутся намогильные кресты»; зимою «за окнами вьюга
бесприютная по полю мечется, в стены стучит, стонет и воет, озябшая»; а то – «синие дали, вышитый золотом осенний лес, или зимний храм серебряный». Про-
ходит Россия, то хмурая, то золотая – осенью, то ликующая в сердце странника. И, забывая растянутость фабулы,
несовершенство многих страниц, веришь Горькому, что
любит он Россию, что слушает он «мать сыру землю».
И поется в душе: «Россия, Россия, Россия моя»... И Бог
весть, что вкладываешь в эту песню: тоску и религиозные
искания, горький плач и веру в лучшее будущее.
Сквозь все это ведет Горький смятенную душу своего странника в «восторг ночи», когда один во тьме обнимает он землю своей любовью и, обняв, молится:
«Ибо Ты еси один Бог, творяй чудеса».
«Тако исповедую и верую».
«Оставайтесь верными земле», – зовет нас Заратустра; «землю целуй неустанно», – улыбается старец
Зосима у Достоевского. Вот, где запад соединяется с
81
Андрей БЕЛЫЙ
востоком: в искании Бога живого. И Горький, доселе
впадавший в условности мертвой тенденции, вдруг как
бы начинает внимать завету Достоевского.
«Тако исповедую и верую», словно его это голос долетает к нам. Тут – подлинная правда; Горький видит
то, что есть. Религиозные искания героя «Исповеди»,
не показывают ли они, что в душе Горького происходит
перелом?
«Тако исповедую и верую» – во что? В народ, в Бога,
в Маркса? Тут есть недоговоренность, в которой чувствуется смешение, смятение.
Но мы не должны смешивать там, где смешивает
сам Горький: религиозная правда о земле, как бы ни
была она революционна в скрытой своей сущности, –
не имеет ничего общего с той религией, которую пытаются создать из экономической доктрины Маркса.
В ней интересует нас метод, т. е. теория. Там же, где соприкасаемся мы с живой религией, не может существовать никакой доктрины (ни революционной, ни
реакционной), выдаваемой за религию. К богостроительству зовет Горький; для этого он призывает к земле:
через землю к Богу, вот внутренний смысл «Исповеди»;
и вовсе не так должны мы понимать слова Горького: через Бога к земле; ведь тогда земля у него – кумир. Кумиров не надо нам.
Все же нам думается, мертвый, безжизненный догматизм соприкасается в нем с трепетом правды народной, и правда в нем начинает побеждать догмат.
Не потому ли засохшие, было, нивы его творчества
начинают опять зеленеть здесь и там: чем-то живым и
во многих местах художественным веет на нас от «Ис-
82
НА ПЕРЕВАЛЕ
поведи»; и странно: стилистически в лучших местах «Исповеди» приближается он к «Чертову лугу» А. М. Реми-
зова: не родственность ли путей начинает сказываться в
обоих писателях? Только тот перелом, который давно
уже пережил Ремизов, переживает Горький теперь.
«Исповедь» Горького знаменательна: она возвращает нам интерес к талантливому писателю своей вну-
тренней правдой; во всяком случае, далек нам Горький,
как представитель иной, символизму во многом чуждой, литературной группы; но слова его о России ближе
принимаем мы к сердцу, чем quasi-народнические выкрики о том, будто в печальной стране нашей солнце
сияет жарче, чем у тропиков («Где сияет солнце жарче?»). Во всяком случае, слова Горького о живом Боге
правдивее, чем филологические упражнения теоретиков «соборного творчества». Здесь Горький одинаково
ближе и к русским сектантам (этой соли земли народ-
ной), и к религиозным исканиям Д. С. Мережковского.
Истинная серьезность звучит нам в «Исповеди»;
а этой серьезности нет у самоновейших мистиковмодер нистов.
Я не буду останавливаться на художественном несовершенстве «Исповеди». На любой странице встретим мы эстетически неприемлемые фразы, неудачные
ситуации: но есть страницы, проникнутые истинной
красотой, подкупающей убедительностью и моральным пафосом.
1908
СИМВОЛИЧЕСКИЙ ТЕАТР
I
В последнее время много писали о театре Комиссаржевской; но если свести к единству все, написанное за
это время по поводу «Сестры Беатрисы», «Балаганчика», «Вечной сказки», то мы получим двоящийся восклицательный знак. Восклицали поклонники новшеств,
восклицали негодующие: «Откровение! Вырождение!
Стилизация! Профанация!» Наконец, были попытки
примирить восклицателей справа и слева по формуле:
«Хотя – однако»... И конечно, эта формула приняла
нижеследующий вид: «Хотя постановка «Сестры Беатрисы» и «Вечной сказки» свидетельствует о серьезных
исканиях в области постановки, однако «Балаганчик»
А. Блока свидетельствует о несерьезности, положенной
в основу серьезности». «Хотя» проваливало «однако»,
«однако» – «хотя».
За вычетом восклицаний и ничего не говорящих попыток со стороны критиков пробалансировать между
«Сестрой Беатрисой» и «Балаганчиком», ничего серьезного, принципиального, на мой взгляд, не было сказано. Восклицания в стиле модерн скорей обесцветили
впечатление от действительно ярких моментов постановки символических пьес. Восклицатели справа просто остались в тени. А критическая эквилибристика
между отныне разрешенным интересом к Метерлинку
и неразрешенным к «Балаганчику», вызвала улыбку,
потому что пьеса А. Блока – неизбежное продолжение
пути, намеченного Метерлинком: странно видеть гим-
85
Андрей БЕЛЫЙ
наста, проделывающего невероятные усилия, чтобы
пройти по канату и не свалиться, когда сам канат протянут по земле; зачем усложнять отношение к тому,
что требует только признания или непризнания. И однако, если мы решительно поставлены в неизбежность
отрицать Блока и принимать Метерлинка, то здесь-то
и вскрывается принципиальный вопрос о том, что такое символическая драма и может ли символическая
драма не привести нас к тупику, пока она остается на
театральных подмостках.
Драма говорит нам о действе. Символическая драма
говорит о символическом действе. Но что такое символическое действо?
Символическое искусство имеет целью показать в
образе его внутренний смысл, независимо от того, будем ли мы признавать за этим смыслом выражение нашего переживания, или некоторый вечный смысл (как
говорят, – Платонову идею). Символ с этой точки зрения есть образ, выражающий собою пересечение двух
порядков последовательностей, как бы пересечение
двух прямых в одной точке. Но точка пересечения двух
прямых одна: и потому-то единство образа, занимающего, так сказать, место пересечения двух последовательностей, наиболее полно передает символический
метод в искусстве. Образ в таком случае выражает всецело творческое мгновение, как нечто, в самом себе законченное, целостное. Но символическое действо, обусловленное драмой, требует выявления не только символического смысла образов, но и связи их. Образуется,
так сказать, символизм второго порядка. Вот почему в
лирике, притче, изречении, афоризме – символическое
86
НА ПЕРЕВАЛЕ
творчество отобразилось с наибольшей полнотой и силой. Образ лирического переживания покрывает точку
пересечения последовательностей. Но существенной
чертой драматического искусства является смена образов (их динамика). И потому-то в символической драме
реализуется не столько самые образы действа, но их
связь. И потому-то здесь мы имеем дело как бы с пересечением двух прямых во многих точках: такое пересечение, как известно, невозможно. Или оно есть совпадение двух линий в одну, совмещение двух порядков
последовательностей, уже не в созерцании, или переживании, а в реальном, так сказать, жизненном акте.
Вот почему символическая драма, будь она проведена со всей строгостью в пределах сцены, прежде всего
разрушила бы подмостки, отделяющие зрителя от актера, разрушила бы преграду между актером и драматическим поэтом; поэт явился бы в роли героя среди
зрителей, непроизвольно захваченных действом. Такая
драма разрушила бы театр: она стала бы бытием символов. Но всякая религия и есть утверждение за символом
его бытия. Возникновение и развитие религий есть не
что иное, как превращение жизни в символическую
драму. Вот почему возникновение драмы из религиозной мистерии глубоко знаменательно. И символическая драма неизбежно ведет к возобновлению мистерий как-то по-новому. Как это возможно в современном укладе жизни? Вот тут-то и вырастает стена, о
которую разбиваются и еще долго будут разбиваться
все попытки дать строго символическую драму. Здесь
возникает ряд вопросов: 1) как возможна мистерия,
предполагающая участие зрителей в драматическом
87
Андрей БЕЛЫЙ
действе (т. е. соборное творчество); но мистерия, не обращенная к единой цели, к единой тайне, к единому
имени, – такая мистерия бессмысленна и кощунственна; всякая же иная мистерия требует культа, т. е. религии, и потому-то возникает вопрос: 2) как возможна религия и возможна ли она вообще; 3) как она воплотима
в современных формах искусства; 4) как воплотимо искусство мистерий в современных формах жизненных
отношений? И если лирический символизм (индивидуальный, статический, созерцающий) еще уживается в
формах современной жизни, драматический символизм
(коллективный, динамический, действенный) решительно в них не может ужиться.
Вот почему в настоящее время и не может быть символической драмы: будь эта драма – пред нами, рухнул
бы театр, как рухнул бы образ нашей жизни. А когда
серьезно говорят о символической драме, называют
имена авторов (Вагнер, Метерлинк, Ибсен) – не ведают, что творят. И авторы, называя себя символистами,
тоже не ведают, какое бремя они налагают на себя.
Если формы символизма воплотимы в драму в условиях современного уклада жизни, то или символизм –
не символизм, или драма – не драма. И потому-то
драмы Ибсена – драматический эпилог, разыгранный
действующими лицами. И потому-то драма Метерлинка – условно разыгранная лирика, а не драма.
И потому-то попытка А. Блока подчеркнуть элемент
символического действа в лирических сценах Метерлинка разлагает драму на неудачную аллегорию (где
коса девушки изображает косу смерти), нежную лири-
88
НА ПЕРЕВАЛЕ
ку и грубый реализм в символизации, когда паяц, падая
не в какую-либо воображаемую, а в действительную
бездну, прыгает в окно, разрывая небосвод из голубой
бумаги. И реализованная бездна превращается в яму.
Паяц проваливается туда и вместе с ним проваливается вообще принцип символической драмы, пока она
остается драмой, а не литургией.
Вот почему символическая драма неосуществима.
И трудна задача сценической постановки quasi-символических драм: это – задача осуществить неосуществимое. Дело зрителя покрыть или не покрыть неискоренимый изъян постановки любовным отношением к
автору и режиссеру за благородство их устремлений к
будущей мистерии, великий смысл которой в лучшем
случае лишь смутно предощущается. В лучшем случае
попытка осуществить символическое действо со стороны автора и режиссера оказывается немым разговором со зрителем о том, чего нет в жизни, но что могло
бы быть. Когда же здесь сказывается вообще «левое
устремление» в искусстве или желание поспекулировать на моде, драма превращается в профанацию или
кощунство.
Все это нужно помнить, когда приходится говорить
о театре Комиссаржевской. Задача этого театра – дать
символическим драмам современности соответствующие сценические рамки. Роковые вопросы символизма
во всей их сложности и невыясненности в области драмы обусловливают трудность (я бы сказал невозможность) дать надлежащий сценический фон современным новаторским попыткам. Здесь прежде всего при-
89
Андрей БЕЛЫЙ
ходится определять, в каком направлении надлежит
проводить реформу театра – в направлении к его сохранению или уничтожению. Если мы идем в направлении к мистерии, мы на сцене разрушаем сцену. Тогда
является вопрос о том, как называется путь, на который
вступаем. Подчеркнуть этот путь, приподнять завесу
над пьесой – все это едва ли под силу театру современности, пока творцы символической драмы сами не знают их зовущего бога. Здесь работа поэта становится
пророческой проповедью: она должна быть угадана и
единообразно проведена исполнителем воли поэта –
режиссером. Но пока исполнителем своей воли не станет поэт, пока под личиной действующего героя (актера) он не вступит на сцену, пока, с другой стороны, актеры и зрители не превратятся в одно хорошее
начало, – между замыслом действа и самим действом
будет расти непереступаемая бездна. Творческая задача
постановки обусловлена умением слиться как с волей
автора, так и с волей толпы. В символических драмах
современности эта творческая задача вырастает в самостоятельное целое: она есть и руководящее начало постановки, и робкое пророчествование о возможности
коллективного творчества новых жизненных ценностей. Это руководящее начало постановки и есть стилизация в наиболее тесном и глубоком смысле этого слова. Тут – приподымание завесы над сокровенным
смыслом символов драмы. И поскольку такое приподымание завесы приобщает к трагическому действу зрительный зал, постольку зрительный зал перестает созерцать, но и выходит коллективным участником разы-
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]