Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На перевале
.pdf
ГЕНРИК ИБСЕН
Вечная память.
Зажжем смоляные факелы. На руках понесем тело
угасшего героя. Обовьем его щит и меч сосновыми ветками. Там, на высокой горе, оставим его одного.
Белоглавая туча, проплывая, точно колесница, загрохочет по ясному небу. Это помчится с павшим траурный катафалк прямо в Валгаллу. Это пал герой, всю
жизнь воевавший с чудовищами, чтобы освободить спящую красавицу – душу – от плена.
Человечество вступило на тернистый путь. Оно
должно вырваться от низин к солнцу. Нет возврата с
этого пути, нет тут компромиссов: есть только борьба
обязанностей к самому себе и к людям. Долг во имя
свободы встречается с долгом во имя рабства. Рыцари
долга обнажают мечи тут, чтобы крошить друг друга во
имя того, что повергло их в горы.
Под нашими ногами обрыв. Над головой ледяной
верх, многогребенный. Нет нам покою, нет нам свершения. Мы должны идти, все идти, если мы ставим цели
себе и человечеству. Мы должны выдержать бой с химерами духа. Но пусть мы будем приготовлены к тому,
что когда бой окончится, перед нами будут только развалины предстоящей пред нами культуры с ее упадочными учреждениями, давящими личность.
Все лучшее, что одушевляло деятелей искусства за
вторую половину XIX столетия, есть борьба за освобождение. На общественной жизни государств слегка отразилась, в революционных течениях последнего времени
легким дуновением пронеслась та струя мятежа, которая заставила Ибсена встать на горах с мечом, ярко раз-
61
Андрей БЕЛЫЙ
ящим, с трубой тревожной, приложенной к устам. Ибсен – один из величайших анархистов, когда-либо существовавших на земле. Только по нему мы поняли, что
анархизм – единственная почва, на которой вырастают
герои. А человечеству теперь нужны герои, потому что –
кто иной одолеет тех драконов и великанов, которые неизбежно нас встретят среди горных ущелий? Только герой оборвет тучи, чтоб сбросить их с гор в провалы и открыть человечеству свободные, золотые потоки солнца.
XIX столетие окончилось среди расцвета искусств и
литературы. Много можно назвать великих имен, которым мы обязаны. Художественная форма получила развитие. Стилисты стали ныне чуть ли не учеными специалистами. В результате литература обогатилась многими
изнеженными приемами речи, ей доселе неведомыми.
Но не богатством стиля определяются последние судьбы
литературы, а ее отношением к роковым путям, на которые вступило человечество. Вторая половина XIX столетия дала нам имена Гауптмана, Метерлинка, Гамсуна,
Уайльда, Достоевского, д’Аннунцио, Стефана Георге, Гофмансталя, Верхарна, Мережковского и много других.
Только три имени яркими звездами зажглись на небе
XIX века: это были имена тех, которые первыми прозрели путь человечества, которые сказали нам о том, что
весы судьбы опустились для нас, что нам остается или погибнуть, или стать героями. Ибсен, Ницше и Вагнер –
вот наши храбрые викинги, единственные. И из этих героев только один Ибсен в меру сил своих боролся:
потому-то он и побеждал до последнего вздоха химеры
духа, что более других своих спутников предчувствовал
трудности, с которыми придется иметь дело. В то время
как Вагнер зажег горизонт молниями своих прозрений,
62
НА ПЕРЕВАЛЕ
и в этом свете мы увидели очертания чудовищ и богов,
спускавшихся на землю, чтобы биться с нами боем кровавым, в то время как он, убоявшись боя, в последнюю
минуту окружил себя старыми молитвами. Ницше с отвагой безумия кинулся на богов, но его ослепила молния.
Последние годы он был ослепленный, сраженный. Ибсен
не поднимался на те высоты, где находился Ницше; он
как бы только предчувствует многотонную поступь
страшных противников, но зато как готовится он к этой
встрече. Его драмы – это колоссальная крепость, построенная по всем правилам науки, защищающая нас против
вторжения неприятеля, под каким бы видом он ни явился пред нами: в виде ли какого-нибудь доброго старого
бога, в виде ли поспешного научного обобщения, в виде
ли многоголовой гидры посредственности, серединности
и здравого смысла. И, однако, под этой несокрушимой
броней – и мятеж неукротимый, и негасимое негодование, и чаяние воскресения солнечного! Будучи врагом
всяких поспешных синтезов и грезы о вселенском единении человечества, говоря, что только одиночество –
удел сильному, он был первый, кто привил нашему
време ни пламенные чаяния о Третьем Царстве, о воскресении мертвых. Попутно он бросил свет в область религиозной мысли, и новое религиозное сознание должно
навсегда чувствовать свою кровную связь с Ибсеном.
Драмы Ибсена построены совершенно: в них совмещается зараз множество смыслов. Они, во-первых, являют нам поразительно верную картину быта современного нам человечества. Здесь Ибсен – реалист; но за первым
данным смыслом нас поражает второй, идейный смысл:
действующие лица являются совершенными аллегориями какого-нибудь научного, философского или мораль-
63
Андрей БЕЛЫЙ
ного положения Ибсена; наконец, сквозь аллегорию мы
начинаем видеть нечто, не могущее уложиться в ней; тут
открывается нам, что аллегория у Ибсена – оболочка
символа. Действующие лица являются символами несказанных чаяний и опасностей, стерегущих нас.
Теперь, когда символы оказываются реальностями,
открывается последний смысл его драм – одновременное сосуществование всех смыслов образа в данности
его. Ибсен – одновременно и реалист, и идеалист, и
символист, и мистик. Его мировоззрение не может осуществиться в современном укладе нашей жизни; отсюда начало ибсеновского титанизма и анархизма.
Слепительного видения не вынес Ницше. Ибсена
ничто не ослепляло. Но всей своей жизнью, но всем своим творчеством шел он от черной ночи к медленно
брежжущей заре. Вот почему буржуазное общество назовет его пессимистом. Мы же приветствуем в нем искателя берегов страны обетованной. Мы должны идти
за ним, если мы хотим жизни, потому что потоп грозит
нашему старому материку. Но если хотим мы жизни,
мы должны ее добиться упорным боем. Мы должны
стать героями.
Ибсен первый призвал нас на этот путь. К именам
Гёте, Шиллера, Наполеона, Шопенгауэра, Канта, Бетховена, Вагнера, Ницше, – именам, ярко сверкнувшим
нам в XIX столетии, – мы обязаны отныне присоединить имя Генрика Ибсена.
Обнажим головы и склонимся долу, когда солнечные
валькирии понесут тело героя на белых воздушных конях в Валгаллу.
1906
ВЕЙНИНГЕР О ПОЛЕ
ИХАРАКТЕРЕ
В Отто Вейнингере есть несомненные черты гениальности. В этом я убедился, прочитав книгу, к сожалению, не переведенную на русский язык – «Über die
letzte Dirige»; здесь особенно ярок Отто Вейнингер;
здесь спорит он в силе и остроумии с Фр. Ницше.
И странное дело: здесь перекликается он с лучшими
страницами В. В. Розанова. Тот же метод; та же отчетливость в понимании едва уловимых и запутанных движений пола. Кроме того: это серьезная книга, не фельетон:
она серьезна хотя бы потому, что сплошь афористична в
лучшем значении этого слова: афоризм тут – форма
символизации; афористичность книги «Пол и харак-
тер» скорее признак легковесности ее; не углубляет
здесь афоризм.
В разбираемой книге столкнулись несоединимые методы отношения к полу; в ней отразилось столкновение
многих миросозерцаний, не сведенных к единству: позитивист, неокантианец, ницшеанец и мистик спорят
здесь в Вейнингере: многоголосая книга; и голоса в ней
звучат нестройно; и оттого-то, чтоб избавиться от раздирающих противоречий сознания, Отто Вейнингер
дела ет выпад к фельетону; вся книга – огромный фельетон, приноровленный к среднему, далеко не требовательному читателю. Постановка вопроса – не фельетонная, серьезная; материал разработки – драгоценный. И будь Вейнингер только идеалист, только
позитивист, или только символист он справился бы достойно со своей задачей, но он – то, другое и третье: то,
65
Андрей БЕЛЫЙ
другое и третье – одновременно. Обосновывая свой
взгляд на пол данными естествознания, он варварски
распоряжается этими данными; предается необузданному резонерству (дурной метафизике); не преодолевает, а прошибает естествознание – и главное, чем
прошибает? Он взывает к метафизическим сущностям,
обращается к вечно-женственному началу. Идеей вечно-женственного и вечно-мужественного не охарактеризуешь половой клетки; и потому-то обращение к исследованиям Негели и Гертвига только предлог «поме-
тафизицировать»; такое свободное отношение к
данным естествознания ведет к непроизвольной мистификации. Пусть уверяет нас Вейнингер, что копенгагенский зоолог Стенструп утверждает, будто пол заключается во всем теле; пусть уверяет он, что Бишоф и
Рюдингер установили различие полов относительно
мозга; что Юстус и Гауль нашли различия в легких, печени, селезенке: – только самостоятельные изыскания
в области анатомии и физиологии дают право опираться на те или иные естественно-научные теории. Мы,
естественники по образованию, знаем цену точным результатам исследования; но мы, естественники, отделяем результаты исследований от многообразных гипотетических теорий; ими изобилует естествознание;
ими злоупотребляет Вейнингер. Есть гипотезы, способные стать гипотезами рабочими; и есть гипотезы сегодняшнего дня: гипотезы моды. Когда-то увлекались
«Proto batibius’ом» Геккеля; потом увлекались Вейсманом: дели ли клеточку на иды, иданты, детерминанты;
но стройную в свое время теорию Вейсмана разбили
впоследствии микробиологические исследования.
66
НА ПЕРЕВАЛЕ
Сильный теософический ум Рудольфа Штейнера
воскрешает опять биологическую фантастику Вейсмана; и нам, естественникам, это непонятно вовсе. В годы
моего студенчества так увлекались мы альвеолярной гипотезой Бючли и неовитализмом. Теория гранулярного
строения клеточки, изложенная Альтманом, находила
себе поклонников среди увлекающихся естествоиспытателей. Кто теперь читает Альтмана? Многие ли помнят его теорию?
Когда появляется биологическое исследование,
остроумно группирующее факты, даже специалистыбиологи неспособны тотчас же определить его научной
значимости. И потому-то «кантианизированный ниц-
шеанец» Вейнингер не имеет никакого права основываться на гипотетических данных биологии: выбором
этих данных руководит вкус, а не критика; метафизическая теория Вейнингера может себе подбирать в области естествознания, что ей нравится; мы должны помнить, что такой отбор – не обоснование вовсе; такой отбор-индивидуальная прикраса теории, и только.
И по тому-то «Введение» и главы «Мужчины и женщи-
ны», «Arrhenoplasma и tkelyplasma», «Законы полового
притяжения» – никакого научного значения не имеют.
Между тем quasi-научный тон дает автору ложное
право считать обоснованным свое исследование.
В главах VI и VII автор старается дать философскую
базу своему труду; это ему не удается. Он указывает на
то, что логика и этика независимы от психологии; он
объявляет себя врагом Брентано, Липпса, Штумпфа,
Авенариуса; он присоединяется, наоборот, к Виндельбанду, Когену, Наторпу: казалось бы, такое присоеди-
67
Андрей БЕЛЫЙ
нение свяжет автора в выводах относительно женщины, пола, характера; или исследование его не имеет целью что-либо доказать; но он доказывает тем, что
вносит живой психологический смысл в научные теории, еще не установившиеся, т. е. поступает как раз вопреки Когену, Наторпу и его школе. Или наоборот:
признав себя независимым от психологии в биологии,
автор мог бы отдаться с правом самым безудержным
грезам о поле; тогда труд Отто Вейнингера рассматривали бы мы, как художественное творчество, как творчество, полное гениальных догадок; и действительно: в
книге Вейнингера есть страницы художественного
прозрения; но в книге Вейнингера прозрения эти обесцениваются quasi-философскими упражнениями автора. На странице 165-й автор указывает на то, что его
книга «могла и должна (?!) была оставаться до сих
пор книгой психологической, не будучи окрашена ни в
какой психологизм». С точки зрения Когена, которого
призывает в единомышленники Вейнингер, его книга
должна бы быть книгой методологической, т. е. она
должна была бы определить приемы исследования в
области пола и характера. Но у Вейнингера нет определенного выработанного приема; у него смесь приемов. Стоит только внимательно проследить, как доказывает он отсутствие памяти у женщин, как полемизирует он с Зиммелем, чтобы увидеть вместо
методического анализа талантливую отсебятину; но зачем прикрывает ее он то Кантом, то наукой? Так умаляет он себя, как художника; так отрицает в себе мистика. Данные биологии нужны ему – для чего? Обмануть наивных читателей, подсунуть им горькую
68
НА ПЕРЕВАЛЕ
метафизическую пилюлю в сладкой обертке из терминов биологии? Читают, и принимают; глотают пилюлю;
недоумевают. Так детей подчуют касторкой, соблазняя
вареньем; так в старину принимали хинин в вине.
В мужчине и женщине автор видит оба начала (мужское и женственное) в смешанном виде; начала эти для
него – метафизические сущности. А если так, то не
женщина вовсе определяет женственное: наоборот –
женственностью определима она сама. Между тем «Ж»
(женственность) у Вейнингера – постулат; и только постулат. Положение его критическое. Если его постулат – абстрагированные свойства реальной женщины,
то Вейнингер попадает в зависимость от анатомии и
физиологии женщины; но сомнительны анатомические
и физиологические познания Вейнингера; и выводы его
относительно женщин сомнительны тоже. Если «Ж» –
метафизическая сущность, то требуется раскрытие этого «Ж». Такое метафизическое раскрытие встречаем
мы у Шеллинга (« Weltseele»), y Соловьева, у новоплатоников, у гностиков, у многих других; здесь вскрываются
мистические предпосылки самой метафизики. Тогда
выводы Вейнингера из свойств мистически неясного
для него начала «Ж» – не выводы вовсе.
Но Вейнингер – ни физиолог до конца, ни, тем более, до конца мистик. Ему остается одно: забыть все то,
что говорит о несоединимости женственного начала с
реальной женщиной; женственное начало, открывающееся в женщине, остается ему подменить физиологической женщиной; но такая женщина, по его же словам, не женщина только. И выводы его, касающиеся
женщины только, не только ее касаются; вернее, они не
69
Андрей БЕЛЫЙ
касаются ее. Оттого-то выводы эти обесцениваются;
оттого-то бесценен его отрицательный взгляд на женщин; фельетонную правдоподобность имеет этот
взгляд – и только. В любом разговоре мы можем защитить любую мысль; софист понимает это прекрасно,
когда имеет дело со средним собеседником. Умел же О.
Уайльд доказывать все навыворот. Красота таких доказательств – в оригинальности процесса высказывания
их, а не в объективной значимости. В том, что Вейнингер остроумен и глубоко умен, мы не сомневаемся; и
потому-то должны мы восстать против злоупотребления умом. Вейнингер увлечен эстетикой своих доказательств; между тем, многие принимают эстетику эту за
истинность. Вейнингер прибегает к биологическим
данным, между тем, отношение его к женщине не
оправдывается биологией.
Вейнингер называет себя сторонником неокантианства; между тем, его способ излагать тему отзывается
дурной докантианской метафизикой.
Метафизически трактуя вопросы пола, Вейнингер
не находит метафизических оснований для своего отрицательного взгляда на женщин; примеры, приводимые им, все апеллируют к опыту.
Остается допустить в нем совершенно иррациональную подкладку ненависти к женщине. Но, став на
точку зрения мистицизма, Вейнингер идет вопреки
воззрению выдающихся мистиков; выдающиеся мистики вносили элемент женственности в самое начало
божества.
Но, оставаясь на точке зрения самого Вейнингера,
мы могли бы предъявить ему ряд возражений. Здесь не
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]