Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На перевале
.pdf
НА ПЕРЕВАЛЕ
ской уже нет почти воинов: есть вольноотпущенные
рабы и вольноотпущенники вольноотпущенников.
Как вольноотпущеннику завоевать трон? О, пусть
только пожимает он все грязные руки, к нему протянутые! Но вольноотпущенника не надо учить: он все
знает сам. Как бывший раб, он хитер, ловок, мстителен; он догадлив и прикидчив; изучил все ужимки господина, накрал его одежды и драгоценности, выступает на литературной арене в маске аристократизма;
вот он рассказывает о себе рабу-биографу (будущему
вольноотпущеннику): «У меня есть только пара брюк.
Я люблю свою жену, а пишу все о свободной любви.
Рюмочку водки, г-н биограф... Н-да. Я ничему не учился. Меня выгнали из гимназии. Это звучит гордо, потому что жизнь – башня, на которую я всхожу... Еще
рюмочку, г-н критик».
И так далее, и так далее.
И раб-критик (будущий вольноотпущенник) пишет:
«У нашего высокоталантливого Z. есть пара брюк. Это
звучит гордо. Это надо понимать метафорически».
И так далее, и так далее.
Таков вольноотпущенник лицом к критику и читателю. Первого он подкупает, второму он бросает пыль в
глаза. Критик, сообразив, что с ним возможна афера,
что его можно поднять и на признании его построить
литературную школу, чтобы под флагом ее всплыть самому, – критик перебегает от патрона к вольноотпущеннику, свергает патрона, сажает на трон вчерашнего
раба. Так восходит новая литературная звезда. Так выбирается критикой калиф на час из рабов: свободный
сам завоюет себе калифство. Такова дутая стремитель-
131
Андрей БЕЛЫЙ
ность новой литературы русской, новое ее рабство, жалкое ее унижение. Таков вольноотпущенник, обращенный лицом к читателю и критику.
Не таков он, обращенный лицом к патрону, пока
этот патрон еще нужен ему. Из-под маски величия сладенькой улыбается он улыбкой патрону, ежеминутно
убегая к нему за кулисы литературной арены пожать
дражайшую руку: «Нижайшее вам, дражайший: вашими молитвами жив, вашими харчами сыт, обут, одет».
И так далее, и так далее.
Потом снова выбегает на арену кричать: «Я – я – я...
Ничему не учился, ничего не знаю. Пара брюк. Звучит
это гордо»...
И так далее, и так далее.
«Время Господне, благоприятное», – мог бы сказать
любитель спорта. На авансцене литературы русской теперь всякий спорт. Литератор-спортсмен, поэт-клоун
заслонили действительные высоты современного творчества. А там, на высотах, стоят по-прежнему воины
движения, победоносно поднявшие знамя символизма.
Фаланга бойцов прошла вперед и скрылась. А вот за ней
потянулся обоз войска. Литературный обоз всякого
движения изобилует гешефтмахерами. Горе воину, отставшему до обоза: здесь ждет его трон и венец царский. Но венец царский – это дурацкий колпак, которым увенчает вольноотпущенник вчерашнего воина,
сегодняшнего патрона литературного обоза.
Впереди идут львы движения, нападающие на врагов; сзади проходят жадные шакалы и гиены, терзающие трупы павших воинов.
132
НА ПЕРЕВАЛЕ
Еще вчера небольшая фаланга символистов, сгруппированных вокруг незабываемого «Мира Искусства»,
а потом вокруг «Нового Пути», победоносно прошла
сквозь строй литературных врагов, встретивших ее улюлюканьем и тучей язвительных стрел. Посмотрите теперь: где твердыни вчерашних врагов? Их просто нет.
Фаланга прошла вперед. Она жива и теперь: из ее рядов
выйдут и новые борцы. Но за ней потянул обоз, кричав-
ший в уши павшим, теперь безвредным, врагам о том,
что «красота – красива», «искусство – свободно».
И если этот обоз принимает читатель, еще не вполне
осведомленный в ходе развития нового искусства, за
новаторов, мы должны ему напомнить, что это все не
львы движения, а трусливые гиены, упражняющие
свою храбрость над трупами. Вчера эти гиены были
врагами движения, немного позднее они стали его рабами: жалко прятались в кустах, когда тут проходили
львы; теперь они празднуют не ими совершенную победу, эти вольноотпущенные рабы, скаля зубы уходящим от них вдаль воинам движения. Они храбры: они
отрицают и вчерашних врагов модернизма, готовы отрицать и тех, у кого они же накрали свои лозунги. Но
отрицают они исподтишка. При встрече с воином,
обернувшимся назад, они быстро прячутся в кусты.
Воистину – это на волю отпущенные рабы тех
слабовольных воинов, которые соблазнились лестью
покоренных.
Но воинам чужда похвала, как чуждо им непризнание. Воин обнажает свой меч за любезную ему идею, не
ожидая ни брани, ни похвалы за свой подвиг. Воин неу-
133
Андрей БЕЛЫЙ
томим. Он всегда на страже: у него звездное небо в груди и меч, обнаженный за звездное небо.
Мы, символисты, не знаем литературных паяцев,
блудливых кошек и гиен, поедающих трупы павших
врагов. Если они говорят, что и они – символисты, они
лгут; мы прогнали от себя эту толпу праздных паяцев.
Собравшись на почтительном расстоянии от нас, они
оглашают воем ниву литературы русской, предавая заветы, наворованные у нас.
Пусть их принимают за нас. Пусть совершают они
свою литературную карьеру от имени движения, нам
любезного: будет час, когда очнутся они между молотом
и наковальней. Наковальней окажется для них широкий круг читателей, слегка заинтересованный современным искусством, который они водят за нос. Молотом окажемся для них мы, воины, которым недорога
карьера, не нужна слава, не страшно порицание; молотом окажемся мы, ветераны символизма; мы защищаем свое знамя нашим мечом как от внешних врагов,
так и от врагов внутренних.
Если не испугались мы некогда врагов, конечно, не
испугаемся оравы обозников, закравшихся в наши
ряды. Многие ли из обозников держали в руках меч завоевателей?
1908
ЛЮДИ С «ЛЕВЫМ УСТРЕМЛЕНИЕМ»
Политическое пробуждение страны вызывает наружу скрытые силы творческой энергии. Артезианские
воды, вырываясь из-под земли, бьют фонтаном. Но не
следует забывать, что первое время они бьют грязью.
Эта грязь – земная косность, которая была и останется
косностью. Не попади она в струю артезианских вод,
она никогда не взлетела бы.
А вот удобный момент, и она возносится вверх. Мы
знаем: вода очистится, грязь ниспадет, но в бурный момент всеобщего пробуждения самосознания в России,
вместе с чистой струей организованных партийных выступлений, вместе с возможностью сказаться тем, кто
потаенно вынашивал боль и унижение, взлетают вверх
струи артезианской грязи.
В настоящее время и в области социальных отношений, и в области искусства особенно развилась эта грязь,
и я поэтому считаю необходимым высказаться об особом сорте людей, засоряющих чистые струи освободительного движения (все равно, в чем бы оно ни сказалось: в политике, в искусстве и т. д.). В противоположность партийным и беспартийным левым, занимающим
определенную позицию, я могу характеризовать эту
категорию людей, как людей с «левым устремлением»
вообще.
Что такое человек с «левым устремлением» в обыкновенное время?
Попробуйте составить программу из бестолковых
обрывков его мыслей о политике, философии, науке,
искусстве: перед вами, в лучшем случае, окажется октяб-
135
Андрей БЕЛЫЙ
рист; эстетические вкусы его неопределенны и шатки:
дай Бог ему хоть бочком подойти к Чехову; философии
у него не отыщете: в науке читал о Дарвине по Ромэнсу, – и слава Богу.
И вот, от природы косный, он попадает в артезианскую струю бьющих вод. Он испуган. Потом присмотрится: «Дело, батюшка мой, совсем не страшное:
когда-то там правнуки доживут до обобществления
орудий производства».
И вот, он спокойно взлетает в артезианской струе.
И, как прежде он косно лежал под землей, так и теперь
он косно летит вверх и влево.
В нем не на шутку развивается левый пафос. Не удивительно, если он социал-демократ.
Но вот фракционная борьба, меньшевики: – Э, да
тут все разговоры о прибавочной ценности! Нет, «коль
рубить, так уж с плеча». Он, конечно, большевик.
Вот он бегает по своим знакомым и, потрясая пальцем, не на шутку пугает их своей крайностью. «Наш-то
Иван Иванович, – кто думал, что он такой опасный человек? Шумит, братец, шумит».
Но далее...
Иван Иванович понял «шик» своего шумного поведения в гостиных; он развивает быстро столь мощное
«левое устремление», что его уж нельзя остановить.
И он летит к левому горизонту, обгоняя на ходу и
Штирнера, и Бакунина. «Бакунин, – что Бакунин! Чулков – вот в чем сила!»
Так Иван Иванович становится мистическим анархистом. Так благополучно прибыл он к пределу возможной левости. Но «устремление» его ничем не пита-
136
НА ПЕРЕВАЛЕ
ется, и бедный Иван Иванович все еще испытывает левый голод; все кажется ему компромиссом, и вот он
проваливается за горизонтом.
Он пересек все оттенки политической группировки,
весь спектр красок – от фиолетового до красного: дальше не от чего краснеть. И Иван Иванович чернеет. Он
теперь инфракрасный
1
.
Он вступил на путь борьбы с реакционными силами
у себя в кабинете (ну, скажем, воевал с мухами). Там
же боролся он и с буржуазией вообще. Там же ниспровергал он государство во имя человечества. Там же понял он реакционную силу человечества и восстал на человека.
Там, наконец, он боролся с миром, восклицая, что
мир во зле лежит.
Его программа-минимум – последнее кощунство.
(Не менее, о, не менее!)
Встречает его на улице кадет: «Отчего вы не принимаете участия в выборной агитации?» – «Бойкотирую
Думу».
Потом его встречает крайний левый: «Отчего не заходите?» – «Отрицаю всякую организацию, всякий
партийный гнет: признаю только хаос».
Потом встречает его анархист: «Вы бы, того...».
И получает гордый ответ: «Вы еще говорите «да» человечеству, a я – «нет». Из «нет» непримиримого слепи-
тельное «да».
1
Левее красных лучей в спектре начинаются инфракрасные
лучи (тепловые), невидимые глазом.
137
Андрей БЕЛЫЙ
Сидит дома. Изучает «333 объятья» (реализация последнего кощунства). Презрительно посмеивается из
окна: а под окнами еврейский погром. Но вступиться,
поддержать тактику человечества – пойти на путь компромисса: он слишком для этого лев и сознателен. Все
эти социалисты и анархисты бессознательно левы, а он
лев сознательно.
Он слишком лев для мира вообще, слишком красен – инфракрасен. «Он черен», – сказали бы эти «уме-
ренные большевики».
Наконец, вы встречаете его теократом: «Слепительное «да» родилось из моего непримиримого «нет». Я
пережил конец мира, умер и воскрес, живу на новой
земле, под новым небом». Вы ждете, что от лица его исходит райское сияние. О, нет: он сияет для себя самого.
Его вы увидите за чаем в бренном образе мира сего.
Тщетно вы будете его искать на левом горизонте.
«Левое устремление» прокатило его мимо нас и
провалило за горизонт.
Если он и взойдет теперь, то только справа. Он опишет, как солнце, круг.
И в период политического затишья вы встретитесь с
Иваном Ивановичем, восхваляющим Плеве, как великого инквизитора, и читающим лекции о «Кладезе истины», о папе и т. д.
Иван Иванович, сделайте милость, будьте поправее,
не устремляйтесь за горизонт, вступите в компромисс
и хотя бы социализм не ругайте!
Воюйте с миром у себя в кабинете (ломайте стулья,
или – ну, хоть обнимайтесь с кем угодно), но оставьте в
138
НА ПЕРЕВАЛЕ
покое общественность! Она далеко не так лева, как вы.
Где ей, бедной, поспевать за вами?
Если в политике перед нами примеры слишком бурного «левого устремления», то и в современном искус-
стве этих примеров достаточно.
Был Иван Иванович, литератор ничего себе – скромный; писал, ну скажем, недурные стишки. Без него люди
боролись за индивидуализм, открывали Ницше, Ибсена, Бодлэра, Мэтерлинка, Верхарна, когда имена эти
были вовсе чужды обывателю.
В то время, когда бранили борцов за свободу искусства, Иван Иванович, зевая, читал брань.
Каким откровением для старших символистов казалась возможность преодоления Ницше (они, ведь,
читали всего Ницше, и в подлиннике, – и не раз). Книга Мережковского о Толстом и Достоевском казалась
откровением в одиноких кружках, в которых шла напряженная работа мысли. Слова о мистерии, тайне,
соборном творчестве были лишь символами устремлений к далеко забрезжившему свету универсального
символизма.
Казалось, что только потому и можно обо всем этом
говорить вслух, что все равно кругом не услышат (ибо
слова были лишь знаками, которыми обменивались
люди, прошедшие тернистые пути одиноких исканий и
потом, потом изумленно узнавшие себя в других, столь
же одиноких встречных).
И вот, не прошло шести лет, как все изменилось.
Люди, увидевшие возможность нового соборного творчества ценностей, забрезживших в глубине их индивидуальных исканий, преодолевшие в себе индивидуа-
139
Андрей БЕЛЫЙ
лизм, преодолевшие его изнутри, как им казалось, люди
эти заговорили вслух, слишком громко о своих грезах.
Раздались слова о новой религии, раздались возгласы,
полные веры. Но слова эти, если и писались, писались
собственной кровью и кровью великих индивидуалистов. Казалось, что Ницше потому-то и умер, чтобы едва
не погибший в отчаянии Мережковский мог, наконец,
заговорить о полете над пропастью духа.
Но люди новой соборности сделали одну тактическую ошибку: они быстро навели понтонные мосты
между собой и Иваном Ивановичем, человеком «бур-
ных стремлений», никогда не пережившим ни одного
миросозерцания до конца.
Быстро вскарабкался Иван Иванович по этим понтонным сооружениям.
Попутно он интересовался индивидуализмом: прочел что-то о Ницше, Уайльде, Ибсене. (Остановиться
здесь некогда – надо спешить на крайний левый фланг,
а то как же там без меня!).
Вот уж он кричит, устроив себе подножие из восьми
томов Соловьева и семи томов Мережковского: «Я всех
левее!».
«Гёте – но кто читает Гёте всерьез теперь, когда?..
Ницше – но его преодолел Мережковский»...
«Мережковский, – но его превзошел Чулков!»
И Иван Иванович, из чулковской кухни отведав Ницше, Соловьева, Мережковского, уж метит прямо в
сверх-чулкиста.
Ему говорят: «Но позвольте: а «Земля» Брюсова?» –
«Фи, – восклицает он, – там механическое мировоззрение, я же мистик-оргиаст-эротист-сверх-энергетист!
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]