Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На перевале
.pdf
НА ПЕРЕВАЛЕ
место развивать возражения эти. Скажем только, что
взгляд на женщину, как на существо, лишенное творчества, критики не выдерживает. Женщина творит мужчину не только актом физического рождения; женщина
творит мужчину и актом рождения в нем духовности.
Женщина оплодотворяет творчество гения; стоит только припомнить влияние женщины на ход развития гения Гёте, Байрона, Данте.
Чем был бы Данте без Беатриче? Гёте без женщины
не написал бы своего «Вертера». Вагнер не дал бы «Три-
стана и Изольды». С одной стороны, мы не встречаемся почти с гениальными женщинами. С другой стороны, без влияния женщины на мужчину человечество не
имело бы тех гениев, которыми оно справедливо гордится и существование которых наталкивает Вейнингера на мысль о превосходстве мужского начала.
Биологическая, гносеологическая, метафизическая и
мистическая значимость разбираемого сочинения Вейнингера ничтожна.
«Пол и характер» – драгоценный психологический
документ гениального юноши – не более. И самый документ этот только намекает нам на то, что у Вейнингера с женщиной были какие-то личные счеты.
Мы с увлечением читаем гениальный фельетон; мы
сожалеем, что смерть отняла у нас Отто Вейнингера.
Но и только...
1909
ЛИТЕРАТУРНЫЙ РАСПАД
Книга направлена против символистов, модернистов,
индивидуалистов, сверхиндивидуалистов. Размах большой: авторы бьют по всей русской современной литературе; достается Мережковскому, Арцыбашеву, Сологубу, Кузмину, Брюсову, Бердяеву, Минскому, Булгакову,
Блоку, Борису Зайцеву, А. Белому; достается прессемодерн; достается Чуковскому; достается Андрееву.
Спиноза приглашается вдавить «клеймо трусливого
раба во лбы гг. Мережковских и... самого могильного мо-
гильщика – Андреева» (стр. 155); достается попутно
М. Метерлинку и всем вообще западным символистам.
Л. Толстой определяется, как властитель мелких, уни-
женных душ (стр. 293). Жалко, что автор, определяющий так Толстого, не потрудился высказаться о Гоголе,
Достоевском, Тургеневе, Пушкине, Тютчеве и прочих
писаках «из дворян», неврастениках, барах с холопски-
ми душами. Тогда картина получилась бы воистину величественная. Современные писатели, начиная с Сергеева-Ценского (почему бы и Горького не включить в их
число?) и кончая Кузминым, объединяются в одну группу дегенератов. По крайней мере, величественно!
Крупицу истины кто-то из авторов нашел лишь в
Золя и в Э. де Амичисе. К черту Андреева, Брюсова, Мережковского и далее: Толстого, Достоевского, Гоголя!
Да здравствует Э. де Амичис!
Упраздняется литература, за исключением Гёте,
Данте, Шиллера, Эсхила и пр., разработавших простые
темы, их исчерпавших (это Гёте прост?).
73
Андрей БЕЛЫЙ
Вместе с этим заявляется: 1) «мы никак не можем
допустить, чтобы душа модерниста была более тонкой...
чем душа Шелли, Пушкина, Гёте» (стр. 33) (кто же из
модернистов посягал на Гёте: не в лагере ли их окреп
культ Шелли, Гёте, Пушкина и др.?); итак: то Гёте прост,
а то утончен: чему верить? 2) путь В. Брюсова объявляется путем «величайшего из поэтов современности в
России». Дегенерат Брюсов – величайший поэт современности! Бальмонт оказывается превосходным выразителем города, в то время как бытописатель революции Сергеев-Ценский назван повапленным гробом в
смежной статье (Бальмонт может гордиться своим
успехом у суровых большевиков!). Декадент Р. Демель
оказывается высокодаровитым поэтом (стр. 157), тогда
как Л. Толстой на стр. 293 так-таки и остается властителем мелких душ. А. Белый получает комплимент в искренности и талантливости, но в то же время, в другой
статье, заподозревается в зазывании читателей в свою
лавочку. В одной и той же статье, то у Б. Зайцева отнимается право стоять в первых рядах современных модернистов, уважаемых автором (собратья по сборнику
возводят их всех в Подхалимовых), – то тот же Б. Зайцев возводится чуть ли не в принцы от модернизма
(стр. 197)! Далее идет панегирик Арцыбашеву, который
в другом месте книги причислен к декадентамрекламистам. «Мелкий бес» Ф. Сологуба признается
произведением, подымающимся до «высоты гоголев-
ской силы изображения» (стр. 278) (самый пламенный
поклонник Сологуба из «декадентов» не мог бы сказать большего!), а в другом месте сам Сологуб признается чуть ли не маньяком. Наконец, М. Горький кого-то
74
НА ПЕРЕВАЛЕ
обругивает жестоко. «Лучше бы не родиться вам честными», – пишет он; или: «гаснут святые гимны поэтов прошлого... заглушённые громким базарным шумом жрецов «нового искусства»... (стр. 306). Кто эти
жрецы: Брюсов, Блок, Андреев и др.? И вот, через два
месяца после выхода книги, г. Горький, в одном интервью, заявляет, что он любит и ценит Андреева, Брюсова,
Блока и др... вплоть до Ауслендера.
«Литературный распад» есть прежде всего распад
той группы, которая объединилась для борьбы против
модернизма во имя экономической доктрины и пролетариата. Какое уж тут классовое сознание, когда г-да
Подхалимовы пишут произведения, равные Гоголю, являются изобразителями города, дают из своих рядов величайших поэтов современности, оказываются острыми, едкими, тонкими, чуткими публицистами и т. д.!
Аттилы грозным нашествием устремляются на литературу; вы думаете, что они идут громить какихнибудь Подхалимовых? Нет; они идут «на шарап», с
дрекольями обрушиваются на Достоевского, Л. Толстого и В. Соловьева: «Вместо Лаврова, Михайловского,
Елисеева... законодателями умственной моды сделались
Достоевский, Л. Толстой и В. Соловьев. Исчез великий
Патрокл революции, а вместо него на троне... уродливый Терсит» (стр. 41). Патрокл Елисеев и терситы
Л. Толстой, Достоевский, В. Соловьев. И вот размахивает щитом г. Стеклов с начертанием Елисеева – совсем
Аттила! И потом распадается на добродушных Аларихов, чтобы привить Аларихам от социал-демократии
уже чисто Петрониевские жесты, которые вовсе не к
лицу природным гуннам, но, пожалуй, к лицу нашим
75
Андрей БЕЛЫЙ
бедным интеллигентам, воображающим, что они – на
страже чистоты пролетарского сознания, а в действительности раздробляющим и без того неокрепшую рабочую партию на новые и новые фракции. Мы готовы
признать германскую социал-демократию; мы готовы
внимать Марксу, Лассалю, Бебелю, но мы перестаем
понимать социал-демократа с синдикалистским оттенком, враждующего и с большевиком, и с меньшевиком,
еще менее готовы мы понимать, когда большевики, забывая о спорах с меньшевиками, начинают воевать
друг с другом; когда, например, Ленин идет войной на
Богданова и т. д. Разве не веет от этих споров той же
беспочвенностью, которая характеризовала стародавние споры гегелианцев-западников с гегелианцамиславянофилами? Г-да, вы говорите от лица пролетариата, от которого вас отделяет бездна! Не вам, глубоко
буржуазным, укорять кого бы то ни было в буржуазности, и не вам, дробящим единство партии на бесконечные фракции, удивляться, что современная русская литература дифференцируется. Условия коллективного
творчества, если таковое возможно, лежат за гранью социального переворота; быть может, столетия отделяют
нас от этой грани; и «новое искусство» есть плоть от
плоти вечного искусства: Кальдерон, Шекспир, Корнель
продолжаются в Ибсене, д’Аннунцио, Гофманстале.
Если бы составители «Распада», распавшиеся в понимании и оценке современного искусства, усмотрели
зависимость индивидуализма искусства от дифференциации техники в пределах той или иной формы, они
поняли бы предустановленность современного искусства и, следовательно, его закономерность. Они поняли
76
НА ПЕРЕВАЛЕ
бы и то, что техническое совершенство в искусстве равно обязательно и для индивидуально-буржуазного, капиталистического искусства, и для искусства пролетарского, подобно тому, как дифференциация и утончение
в структуре машин является фактором прогресса: ведь
при переходе к социалистическому строю (в эпоху
обобществления орудий производства) было бы достаточно бесцельно разрушать фабрики. Сложные вопросы о форме и специальные вопросы техники, поднятые современными символистами, равно обязательны
для художника-буржуа или художника-пролетария,
раз музыка остается музыкой, поэзия – поэзией и т. д.
А ведь только в самодовлеющей ценности всех вопросов, связанных с техникой, весь смысл эстетизма, а вовсе не в идеологии; теория символизма в пределах искусства есть перечисление приемов воплощения творчества, в зависимости от технического пути этого
воплощения. Трезвые противники романтизма в вопросах общественных, авторы «Распада», они превращаются в наивных романтиков, требуя от искусства
прежде всего содержания и разумея, как под «искус-
ством», так и под «содержанием» нечто неопределенное и непродуманное.
Отыскать руководящую нить всего сборника, кроме
того, что современное искусство «буржуазно» («буржу-
азно» в смысле дешевых статей, трактующих о буржуазии), нет возможности; но «буржуазно» и выступление
гг. писателей в роли самозванных защитников пролетариата от гибельного влияния современной литературы:
пролетариат не нуждается в руководителях от мелкой
буржуазии. И только в будущем строе возможно будет
77
Андрей БЕЛЫЙ
определить, в каком смысле был буржуазен символизм
начала XX века в России; во всяком случае, в нем меньше либеральной идеологии и сентиментального утопизма, нежели в любом сборнике «Знания».
Все же следует отметить одну похвальную сторону в
«Литературном распаде». Авторы его (понимающие
и непонимающие искусство) прочли современных символистов и пишут на основании знакомства (хотя бы и
внешнего) с разбираемыми авторами; кроме того, они
честно объявили себя нашими литературными врагами;
тут нет ничего, что могло бы породнить их с «обозной
сволочью». Ни Хлестакова от модернизма, ни предателя, ни симулянта не встретишь в их рядах; а этого не
скажешь про тот лагерь, который объединяют наши
враги в понятии «модернизма»; вот отчего со многими
страницами «Литературного распада», одушевленными гневом, мы согласны, не принципиально, а в том или
ином конкретном случае.
Пусть честные поборники пролетарского искусства
(представители крайней правой литературного парламента) выбросят из своих рядов представителей лозунга «и нашим, и вашим» в литературе, как выбрасываем
мы из наших рядов все серединное; тогда, быть может,
дух рекламы и шарлатанства, одушевляющий «обозную
сволочь», обозначившись ярко между эсдекским молотом и наковальней символизма, скомпрометирует безвозвратно любителей «мутной воды».
1908
СЛОВО ПРАВДЫ
«Не мы – поклонники Максима Горького». Так еще
недавно приходилось отвечать на истерические возгласы людей, равнодушных к искусству и все же обуреваемых желанием, во что бы то ни стало, сажать Горького
на литературный престол. Слыша кругом слова о том,
что Горький – гениален, в то время как одна за другой
появлялись его слабые пьесы, памятуя о действительных гениях русской литературы (Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, Тургенев), мы не могли относиться
хладнокровно к столь легкой переоценке всего великого прошлого отечественной словесности; а признание
Горького наравне с Достоевским есть отказ от Достоевского. По мере возрастания шумихи слов вокруг имени
Горького как будто иссякал его крупный талант: автор
«Челкаша», «Троих» и т. д. заслонялся автором «Мещан». И мы почти разуверились в Горьком.
Но мы были в числе первых ценителей его, когда не
существовало еще ни «Знания», ни всей специфической
закваски «подмаксимовщины», вызывающей и по сю
пору неприятную тошноту.
Еще были и побочные причины, психологически
влиявшие на нас: мы переоценивали наличность литературных сил в той группе писателей, которая по духу
казалась нам ближе; от некоторых имен ждали мы
большего, нежели способны дать эти имена; из них сотворили мы кумиры; кумиры наши окончательно заслонили от нас образ Горького.
Но вот, – падает слава Горького. Общественное мнение ищет себе других богов. Восторженные отзывы о
79
Андрей БЕЛЫЙ
Горьком все чаще сменяются пренебрежительной бранью. Общество как будто начинает забывать, что Горький – автор «Челкаша». В этом забвении кроется несправедливость.
Но вот, – среди лиц, сосредоточивших в своей деятельности традиции великих заветов русской литературы или действительно пролагающих новые пути в искусстве, начинает твориться что-то неладное; новые слова их превращаются в дешевый модернизм; строгость
пути их сменяется подозрительной шаткостью; принимая в свои ряды авантюристов, они все более и более из
воинов движения попадают в провиантмейстеры: снабжают модернистическим провиантом потребителя.
И печальная, но – увы! – неизбежная переоценка их
деятельности становится непреложным фактом.
Перед нами «Исповедь» Горького; в ней просыпаются вновь лучшие стороны дарования Горького: с радостью убеждаемся мы, что Горький – жив, что он – художник; с грустью убеждаемся мы, что многие из нас –
мертвее Горького.
Невольная переоценка Горького – неизбежный
факт; мы не поклонники его; но ценителями многого в
нем мы должны остаться.
«Исповедью» своей показал он, что умеет и по сю пору
видеть русскую душу. Когда читаем в «Исповеди» об ис-
каниях его героя, перед нами пробегает ряд лиц, проходит и деревня, и монастырь, и схимник, чей голос «подо-
бен трепету крыльев умирающей птицы», выплывает
во тьме «аналой и черный гроб»: сеет схимник оттуда
«потихоньку слова свои; осыпаются они... как пепел
дальнего пожара...»; проходит и образ монаха-скептика
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]