На перевале

Дело в том, что писатель прошлого был человеком. Оттого-то род занятий мгновенно клал отпечаток на его жизнь (он и ходил, как писатель, и одевался, и ел, как писатель, он и влюблялся, как писатель). Совре­менный писатель прежде всего – писатель, а не чело­век, если он хочет угоняться за всеми ухищрениями литературной техники. Счастье, жизнь, музыку жиз­ней безжалостно, грубо истопчет он для своего стиха. Нельзя себе вообразить, что способен проделать совре­менный писатель над «святое святых» души своей во имя литературы. Для него литературная жизнь есть жизнь. Оттого-то он такой мертвенный в жизни, такой неинтересный, как человек. Если он смешивается с жизнью, то не как исключительная личность, а как единица. В жизни живой часто он – цифровое обозна­чение и больше ничего. И в жизненных потребно­стях – та же механизация (ест, как все, одевается, как все, влюбляется, как все).

ваем пред вами. Вы сказали: «Они так же ничтожны, как и мы».

Но когда вы ругали нас, или когда хвалили из пусто­ты небытия вашего, никогда не могли вы понять, что каждая новая ступень, каждое новое слово рождаются из груд прочитанных, разобранных, сожженных, и вновь воссозданных скрижалей познания, из моря вос­торгов и слез, вам неведомых. К вечным жемчужинам духа относились вы, как к новым сортам сигар, или как к новой тряпке благородной развратницы.

Как смеете вы хотя бы ценить нас! Ваш удел – с лю­бопытством пресыщенных смотреть на то, чего вовек вам не создать. Идите себе в цирк: паяц сумеет кувыр­каться лучше нас. Столько же оснований вам учиться у художника, сколько в цирке или в публичном доме. Ведь восторг тишины, вам неведомой, только средство еще на один лад подразнить вашу с жиру да с безделья нежную чувствительность. Знайте, что когда, сонно икая, вы хвалите художника, а тот любезно улыбается вам в ответ, он влагает в улыбку свою вечную анафему вам и детям вашим.