Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На перевале
.pdf
НА ПЕРЕВАЛЕ
ной трелью», ты не заслонишь нам страдальческое
распятие Уайльда, Ницше, Бодлэра; «детской сви-
стулькой» не заглушишь ураганы познания, ревущего
нам в уши из будущего.
Можно быть символистом по творчеству, как все художники, независимо от техники письма. Можно быть
теоретиком задач творчества. Наконец, можно быть художником и овладеть сложностью интересов познания:
сочетать в сложном взаимодействии разнообразие
метод ов и все их использовать, как средства воздействия.
Образ такого художника-мудреца наметили символисты, как идеал. И великие художники всех времен стремились приблизиться по мере сил к такому идеалу
худож ника. Вспомним Леонардо (художник-естествоиспытатель-инженер), Данте (поэт-теолог-мистик),
Гёте (натуралист-поэт-философ-мистик), Шиллер (поэткантианец-ученый), Пушкин (поэт-критик-историк),
Ницше (поэт-филолог-философ-мистик). Художникисимволисты сознали право художника быть руководителем и устроителем жизни. Но это высшее право нужно
приобрести рядом систематических завоеваний и в
творчестве, и в знании. Символизм, это – знамя, вокруг
которого должны отныне группироваться все силы, борющиеся за высоту искусства, за те, всем нужные, тайны мудрости, которые заключены в творчестве. Символизм – кульминационная точка роста искусства: отклонения вправо и влево в настоящее время ведут к
профанации творчества. И не «певчим птицам», не
провокаторам символизма, вроде гг. Чулковых, колебать достоинство русского символизма. Пусть себе хоронят детскими свистульками достоинство русского
41
Андрей БЕЛЫЙ
символизма. Они хоронят, прежде всего, себя, свое достоинство, обнажая неподготовленность занимать то
место, которое не принадлежит им по праву.
Певчая птица, качайся себе на веточке, но, Бога ради,
не подражай свистом фуге Баха, которую ты могла
услышать из окна! Чтобы быть музыкантом мысли,
мало еще дуть: «дуть – не значит играть на флейте;
для игры нужно двигать пальцами» (Гёте).
1907
ТЕОРИЯ ИЛИ СТАРАЯ БАБА
Искусство есть символизация ценностей в образах
действительности. Способ символизации и характер отношения к символизируемым ценностям определяет
разнообразие форм символизма. Рассматривая символизм с этой общей точки зрения, мы не можем еще предрешить все формы символизации ценностей. И потомуто общие принципы символизма являются объединяющей основой всяческого творчества новых форм
индивидуального и коллективного в области искусства.
Вот почему эстетические, художественные, религиозные
и мистические теории, если они не хотят расплыться в
беспочвенном хаотизме, или запутаться в мертвом догматизме, или, наконец, сойти на нет в солипсизме и скептицизме, должны выяснить свое отношение к основе
творчества, их породившей, к символизму.
Теория символизма смутно предугадана всеми выдающимися художниками; но ими она не определена в философских терминах. Весь ход развития философской
мысли XIX столетия в области этики и теории знания
предопределяет интерес к построению символических
теорий. Точно так же и в области построения эстетических теорий. С точки зрения теории знания сущность
группировки тех или иных связей зависит всецело от
формы группировки. Всяческое содержание действительности в теоретическом рассмотрении подчиняется
методу. Учение о методах построения теорий закономерно вытесняет учение о характере действительности.
Символическая теория является необходимой предпосылкой теории знания. Преломляясь в нормах теории
знания, символизм далее преломляется и в методах: мож-
43
Андрей БЕЛЫЙ
но говорить о символизме самих методов и о символизме в пределах той или иной методологической школы
знания. Теоретическое место символизма за пределами
теории знания; но прежде, нежели определить это место,
следует точнее выделить условное представление о символической теории в пределах системы знания и теории
познания. Классификация форм символических построений в методах есть теоретико-познавательная задача
обоснования символизма. Установление содержания понятий «символ», «символизм» в пределах того или иного
метода – задача методологического обоснования символизма. Методология и гносеология символизма необходимо предшествуют построению теории символизма.
Теория символизма – это исходная точка всех теоретических построений: теории познания, религии, эстетики
и науки суть частные задачи теории символизма, формулированной в общем виде. И если интерес к теоретическому мышлению не атрофируется окончательно в человечестве, теория символизма в будущем займет почетное
место теории познания. Можно оспаривать первенствующее значение теоретического мышления вообще, но
было бы безумием оспаривать вообще интерес к теоретическим исследованиям.
А если с этим интересом приходится считаться, то
имеет место и интерес к теоретическим размышлениям в области искусства: ведь всякая архисвободная критика в области искусства зиждется на теоретических
предпосылках свободы творчества, ценности этой свободы; при необходимости защищать эти предпосылки
мы подходим к теории художественного творчества; но
теория художественного творчества есть теория эстетического символизма; эстетический символизм черпает
44
НА ПЕРЕВАЛЕ
свою силу только в теории символизма. Если мы будем
оспаривать интерес к теоретическим исследованиям в
области символизма, мы вырвем у себя почву из-под ног;
оставаясь последовательными, мы лишаем себя права
писать критику, заниматься изучением стилистических
красот, потому что ценность этих красот останется
спорной. Разве, смакуя в статье словорасположение и
изысканность рифм у Стефана Георге, я ближе к делу,
чем изъясняя своему мышлению нормы свободного
творчества? Так часто полагают эстеты, стремглав убегающие от всякого теоретического выяснения общих
основ того, частности чего они защищают в печати. Нет:
или вообще ничего нельзя писать об искусстве, или место теоретических изысканий в области эстетики должно быть раз навсегда защищено от всякого сорта межеумок. Пусть люди, несклонные к теоретической разработке и защите прав нам любезного течения, удаляются
от этих вопросов, но пусть же они не строят гримас там,
где эти вопросы поднимаются. Или они не понимают,
что они рубят ветку, на которой сидят?
Индивидуализм XIX столетия с особенной силой присягнул заветам великих художников в их защите художественного творчества; художники-индивидуа листы не
только осознали предустановленность символизации всякого творчества вообще. Поскольку они оставались художниками, они не защищали свое право, а доказывали
его собственным творчеством; поскольку они осознали
свое творчество, они дали платформу, с которой можно
соглашаться или нет, но с которой мы все считаемся. Эта
платформа была высказана ими в кратких, афористических терминах. Творчество, сопровождаемое платформой,
выделило символическую школу. Во многом мы – прямые
45
Андрей БЕЛЫЙ
наследники этой школы. Наша обязанность – разобраться, в чем мы являемся преемниками первых символистов
и в чем продолжателями. И, прежде всего, должны мы отчетливо разделить область творчества от областей защиты
или критики этого творчества. В последнем случае мы
должны разработать широкие лозунги символизма: должны превратить платформу в теорию; то, что мы читаем у
Ницше, Уайльда, Ибсена, Метерлинка и далее: у Шюре,
Реми де Гурмона и Танкреда де Визана, что узнаем про
теорию Маллармэ, – еще не есть защита символизма и
всего нового искусства вообще, а боевая платформа; если
мы дорожим серьезностью этой платформы, мы должны
углубить поднятые вопросы, или пройти мимо: в последнем случае наше прохождение мимо есть отрицание исходных точек нового искусства. Для того чтобы отрицать,
мы должны знать, что разумели наши предтечи в том или
ином высказываемом положении. Только отсутствие зна-
ния, культуры, да и вообще интереса к вопросам творчества может превратить великий призыв к символизму в
вопрос моды. Отношение к проблемам символизма, как к
преходящей моде, наблюдается у нас теперь в тех промежуточных кругах, которые мнят себя стоящими выше
широкой публики, обратившейся к предтечам нашего
движения. Такое отношение, помимо всего прочего, есть
показатель грубой безграмотности. Они смотрят на символизм, как на школу; каждое десятилетие приносит новую школу; и вот уже ищут они новой школы; не умея ничего просто оригинального придумать, плодят школы перестановкой и сочетанием слов. Такие аналитики
символизма почти всегда имеют за собой темное прошлое: это – бывшие враги символизма, как литературной
школы, и вчерашние прихвостни; сегодня они провоциру-
46
НА ПЕРЕВАЛЕ
ют. Никогда они не знали символистов; еще менее знали
они лозунги символистов (собрание сочинений Ницше,
как никак, а заключает в себе 16 томов).
Между тем проблемы, наивно формулированные у
первых символистов, суть коренные проблемы об отношении теории знания к теории творчества.
В момент, когда сами теоретико-познавательные исследования склоняются к зависимости познания от
творчества, занятие теорией познания становится совершенно необходимым для всякого теоретика искусства, как становится необходимым знание дифференциального исчисления для серьезного химика. Словами о
свободе или несвободе творчества, выкриками о соборном творчестве или творчестве индивидуальном не отвертишься от проблемы: что значит трескучая револьверная пальба там, где выставлены дальнобойные орудия? И вот мы спрашиваем господ теоретиков-критиков,
импрессионистов и анархистов мысли: нужна ли критика? Если они нам ответят, что не нужна, мы их спросим:
«так, почему же вы занимаетесь бесцельным занятием?»
Если же они ответят, что нужна, то будь они представителями архисубъективной критики, они должны членораздельно доказать свое право. И этого достаточно, чтобы пригласить их в Марбург к Когену, Наторпу, или во
Фрейбург, потому что мы хотим честных доказательств,
а не Парок бабьего лепетанья; это лепетанье прекрасно в лирике, и нам ли оспаривать его красоту? Но бабье
лепетанье в вопросах, связанных с нашим художественным «credo» (все равно: в области ли теории, критики
или тактики), есть архи-ахинея: тут критик, теоретик
или тактик есть старая баба, не больше. Мы сами подчас грешим соединением теории с изобразительностью;
47
Андрей БЕЛЫЙ
но мы не выдаем тогда наших притч, аллегорий и символов за теорию. Вопросы теоретических построений, тактики и критики определенно выносим за грань индивидуальных суждений. Мы становимся символистами, поэтами, мистиками (чем угодно), когда внимаем Парок
лепетанью, а не теоретиками, не критиками.
Современные теоретики искусства у нас же учились
этим приемам; и мы им не отказываем в праве писать
как угодно: мы только требуем, чтобы ответственность
теоретика-критика они с себя сняли в этот момент. Но,
утыкавшись павлиньими перьями красноречия, они
именно в этом занятии усматривают свое значение, как
руководителей мысли. При этом совершают они явную
экспроприацию. Так, кафедра проповедников символизма превращается в базар крикливых баб, а проблемы искусства, стоящие на очереди, в архи-ахинею.
Современная нам эпоха есть эпоха творчества новых
форм искусства: здесь допускаем мы всяческое дерзновение; но тем строже, тем педантичнее мы в области теоретической разработки прав этого дерзновения. Есть финансовое, гражданское, уголовное, римское право: и есть
философия права. Есть символизм Ибсена, Ницше, Мережковского и есть теория символизма. Для изучения
первого обратимся к данному нам творчеству названных
художников. Для разработки второго не мешало бы чаще
совершать паломничество в Марбург. Не будь у нас явлений, мы никогда не задались бы вопросом, как возможны явления. Но раз эти явления налицо, необходимо в
них разобраться. Или – да погибнут критика и эстетика!
Но куда в таком случае денутся старые бабы, наполняющие страницы журналов эстетической болтовней?
1907
ОТЦЫ ИДЕТИ РУССКОГО
СИМВОЛИЗМА
Перечитываешь знакомые страницы объемистой
книги Волынского. Читаешь и невольно улыбаешься:
все эти хотя и умные рассуждения веют таким далеким прошлым. Верно, точно, пожалуй, оригинально,
но, Боже мой, до чего примитивна, известна, обща эта
оригинальность. Приступая к еще непрочитанным
страницам, испытываешь невольный искус прекратить
чтение. Все, сказанное автором, мог бы, пожалуй, и сам
рассказать себе, приняв стиль Волынского. Самым
опасным ударом для авторского престижа является
дерзкая мысль читателя, будто он знает все, что мог бы
сказать автор.
Понимая стиль любого писателя, можно в разное
время относиться и положительно, и отрицательно к
этому стилю, в зависимости от стадии своего внутреннего развития. Слишком хорошо известна людям нашей
эпохи стадия отношения к Достоевскому, на котором
стоит Волынский. Вот почему запас наблюдательности,
остроумие, которыми элегантно блещет Волынский,
превратились – остроумие в ходячее остроумие; наблюдательность – в общее место. Хорошо нам известен
багаж общих мест, необходимо нас встречающий на
известной стадии понимания Достоевского. Слишком
известны пределы этой стадии, а потому можно бы a
priori вывести, что автор коснется «богочеловека и че-
ловекобога», «раздвоения сознания», «трагизма сладострастия» и т. д. и т. д. Всего этого и касается автор.
49
Андрей БЕЛЫЙ
Мы уже не ждем «громов» и «гласов». Путь Достоевского и его школы нам хорошо известен. Вот почему
анализ его творчества имеет для нас лишь историколитературный интерес. С этой точки зрения труд Волынского является ценным вкладом в литературу о Достоевском. Далее более того: факт существования у нас
исследований Мережковского, Волынского и Розанова
приятно щекочет национальное самолюбие. Перед лицом Западной Европы мы можем сказать, что русская
критика оценила и поняла великого отечественного писателя. Если бы не существовало у нас этих исследований, мы должны были бы краснеть за русскую критику.
Теперь мы спокойны.
Когда Розанов пишет о поле, он сверкает. Горящие
символы его безвременны. Времена, национальности
группируются вокруг этих образов, как вокруг своего
ядра. Возвращаясь к истории, он невольно перемещает
народности. Достоевский оказывается египтянином.
В Египте воскресают черты, нам близкие. Тут Розанов
подлинно гениален. Тут имя его останется в веках.
Когда же он кстати и некстати притаскивает крылатые видения Иезекииля к современным темам, горящие уголья его творчества покрываются серым налетом фельетонного пепла. «Это писал усталый Роза-
нов», хочется сказать, пробегая фельетон «Нового
Времени». Розанов, это – зоркая рысь, пронизываю-
щая мрак лесных лабиринтов. Еще издалека узнаешь о
его приближении, когда в лесном одиночестве засверкают огоньки зорких глаз. Розанов-фельетонист, это –
рысь, посаженная в клетку. Лихорадочно мечется она
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]