Мышление и творчество

Августин вспоминает, что все его друзья и близкие, начиная с лю бимой матери, приходили к христианству, и это не могло не влиять, заставляя «верить в Бога еще до веры». Пытаясь обрести веру, Авгу стин проделал огромную работу, переосмысляя свои обыденные представления, преодолевая себя. Он научился символически и алле горически истолковывать тексты Священного Писания, редуцировал образ Бога сначала к эфирному всепроникающему бесконечному су ществу, затем к бестелесному образу – условию творения всего и ис тине («Я оглянулся, – пишет Августин, – на мир созданный и увидел, что Тебе обязан он существованием своим и в Тебе содержится, но поиному, не так, словно в пространстве; Ты, Вседержатель, дер жишь в руке, в истине Твоей, ибо все существующее истинно, по скольку оно существует» [1, с. 94]). Нашел Августин и место злу, ко торое не от Бога, а есть то, что с Богом не согласуется. Перечитывая «Исповедь» не один раз, я прошел шаг за шагом вслед за Августином и понял, как идея Творца, сначала для него совершенно неприемле мая и неправдоподобная, постепенно (на это, правда, ушло много лет) становилась все более понятной и необходимой и, в конце кон цов, превратилась в реальность, в которой нельзя было усомниться.

По мерке семьи отец Павла понимает и социальные отношения. Социальность для него – это «человечность» («вот любимое слово от ца, – замечает Павел, – которым он хотел заменить религиозный дог мат и метафизическую истину… человечность же, теплота и мягкость человеческих отношений исходит из семьи – верил он» [109, с. 122–123]). В свою очередь социальность отец Павла мыслил как су ществующую на трех уровнях: религиозном, где затерянный в беско нечном космосе человек вынужден придумать себе Бога в человече ском образе; социологическом, где связи между людьми образуют народы и человечество; и кровном – «связи более тесные и меньшего масштаба, но зато более непосредственно присущие нашему созна нию» [109, с. 119]. «Но о роде, – с удивлением пишет Павел Флорен ский, – который есть подлинный элемент общества, папа никогда не говорил, и это тем более удивительно, что он всегда читал историче ские сочинения» [109, с. 120]. Что ж здесь удивительного, ведь каж дый вычитывает в книгах то, что ему нужно.

Кстати, символическое отношение к действительности у Флорен ского в значительной мере было обусловлено его отношением к при роде и искусству; с самого детства они им переживались не как безразличная и условная, акак подлинная, волнующая, даже экстати ческая реальность. При психической и нервной крепости, вспомина ет Флоренский, «я все же был всегда впечатляем до самозабвения, всегда был упоен цветами, запахами, звуками и, главное – формами, и соотношениями их, так что не выходил из состояния экстаза» [109, с. 84]. Одно из ранних запечатлений символического отношения к миру Павел запомнил. «Тетя Лиза привезла из своего имения много отличного винограда. Мне дали полизать его, но больше дать побоя лись. А чтобы я не просил, папа нарисовал – мне помнится, синим и красным карандашом – на большом листе обезьяну и, поставив за виноградом, сказал, что обезьяна не позволяет брать виноград. В дет стве я был очень покорен и безусловно верил каждому слову старших. В запретах же таинственного характера способен был усомниться тем менее, да и сейчас едва ли способен. И вот, конечно зная, что обезья на эта нарисованная, я умоляюще протягивал к ней руку и просил: “Базана, дай мне лангату”, – т. е.: “Обезьяна, дай мне винограду”… Нарисованный – и живой, и более мощнее, значительнее, неумо лимее живого… я тогдато и усвоил себе основную мысль поздней шего мировоззрения своего, что в имени – именуемое, в символе – символизируемое, в изображении – реальность изображенного при" сутствует, и что поэтому символ есть символизируемое» [109, с. 34–35].