Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Мышление и творчество
.pdf
флексивные реалии, система и то, что обладает развитием; системно
структурные представления являются продуктами методологической
работы, которая, в свою очередь, ориентирована на развитие деятель
ности. У нас, пишет Щедровицкий, могут быть только две стратегии:
1) непосредственно приступить к «делу» и начать конструировать
системноструктурные представления, не зная, как это делать и что
должно получиться в результате, либо же 2) спроектировать и создать
такую организацию, или «машину деятельности» которая бы в про
цессе своего функционирования начала перерабатывать современ
ные системноструктурные представления в стройную и непротиво
речивую систему системных взглядов и системных разработок... то,
что это будут методологические представления, гарантируется
устройством самой «машины» [145, с. 109–110].
«Система методологической работы создается для того, чтобы раз
вивать все совокупное мышление и совокупную деятельность челове
чества... напряжение, разрыв или проблема в мыследеятельности еще
не определяют однозначно задачу мыследеятельности; во многом зада
ча определяется используемыми нами средствами, а средства есть ре
зультат нашей “испорченности”, нашего индивидуального вклада в ис
торию, и именно они определяют, каким образом и за счет каких
конструкций будет преодолен и снят тот или иной набор затруднений,
разрывов и проблем в деятельности» [145, с. 112]. Последнее высказы
вание говорит о том, что Щедровицкий прекрасно осознает, что источ
ником построения его схем является не внешняя ему реальность, а фи
лиация его собственных представлений или, как он пишет, «средств».
Формирование практической философии. Представим на миг, что
Кант воскрес, узнал судьбу своего философского учения, и его спро
сили, чем он подтвердит истинность своих системных представлений
и других априорных основоположений. Вероятно, он ответил бы так:
через меня говорил Бог, и вот видите, какое большое значение имели
мои идеи в культуре, последнее лучше всего подтверждает их истин
ность. Известно, что Щедровицкий не стал дожидаться историческо
го и социального подтверждения своей философии. Он решил со
здать структуры деятельности и мышления, соответствующие этой
философии, что отчасти можно понимать как социальный эквива
лент галилеевского эксперимента и инженерной проверки. К тому же
был и важный аргумент: Щедровицкий полагал, что теория деятель
ности уже построена.
Действительно, к концу 60х годов программа построения теории
деятельности оказалась довольно быстро реализованной: в течение
нескольких лет было построено столько схем и изображений деятель
ности, что их, по мнению Щедровицкого, с лихвой хватало на описа
ние любых эмпирических случаев. В результате Георгий Петрович
141
Глава третья. Мышление, творчество и личность в философии
пришел к выводу, что теория деятельности построена (в конце 60х
годов он сказал мне в частной беседе: «Главное уже сделано, основная
задача теперь – распространение теории деятельности и методологии
на все другие области мышления и дисциплины»).
Но этот финал можно понять иначе: исследования и мышления
и деятельности прекратились, построенные схемы и представления
были объявлены онтологией, реальность была истолкована как дея
тельность, а методологическая работа свелась к построению на основе
этих схем и представлений нормативных и организационных предпи
саний для себя и других специалистов. Если же описываемый матери
ал все же сопротивлялся, схемы теории деятельности достраивались
и уточнялись. Но вся эта работа уже шла в рамках закрепленной онто
логии и убеждения, что ничего кроме деятельности не существует.
И все же Г.П. Щедровицкому удалось сделать еще один важный
шаг – сформировать особый класс деловых игр, получивших назва
ние «организационнодеятельностных» (ОДИ), которые рассматри
вались как полноценная методологическая практика, поскольку
в ней методологи получали в свое распоряжение (во власть), правда,
только на период игры, специалистовпредметников и могли им
предписывать, как мыслить и действовать.
В современной ретроспективе переход к оргдеятельностным иг
рам выглядит вполне закономерным: если в обычных условиях,
в рамках той или иной дисциплины многие специалисты не хотели
принимать методологические требования и нормы, то в игре их ста
вили в такие жесткие, искусственные условия, которые позволяли не
только распредмечивать (размонтировать) сложившееся мышление
специалистов, но и более или менее успешно вменять им методологи
ческие схемы и схемы деятельности.
Новая реальность вроде бы целиком укладывалась в схему дея
тельностной онтологии и методологического социального действия.
В свое время на Методологическом конгрессе в Киеве Г.П. Щедро
вицкий сформулировал и соответствующее понимание методоло
гии – как сферы организации деятельности и мышления специа
листов, против чего я тогда резко возражал. Как я уже отмечал,
теоретическая установка в методологии являлась достаточно значи
мой (вспомним соответствующие теории: теория мышления, теория
деятельности, семиотика, понимаемая как теория, и т. д.). Пока мето
дологам нужно было организовывать на основе методологических
схем собственное мышление и деятельность или мышление сочув
ствующих методологии предметниковспециалистов, все более или
менее получалось, хотя все равно были проблемы.
Но переход в ОДИ, к организации и нормированию мышления
других специалистов или попытки организовать с помощью ОДИ со
циальные процессы – все это обозначило границу и предел так пони
142
Вадим Розин. Мышление и творчество
маемой методологии. Впрочем, С.В. Попов, ученик Щедровицкого,
как видно из его последних статей в «Кентавре», оценивает ситуацию
подругому: он считает, что надо идти дальше – к социальной инже
нерии. Контртезис может звучать так: не дело методологии занимать
ся социальной инженерией, но помочь социальным инженерам
в плане мышления можно. В Киеве я предсказывал, хотя и не люблю
этим заниматься, что понимание методологии как социотехники (со
циальной инженерии) до добра ее не доведет. В этом плане я могу со
гласиться с психологом и методологом А.А. Пузыреем, который пи
шет следующее:
«Став “встроенной” в игры, как в особый вид “поставляющего
производства”, должного “поставлять в распоряжение” игротехника
для “употребления” даже самую мысль, даже самого человека, не раз
деляет ли уже “методология”, по сути дела, судьбу всей современной
техники? Вопреки тому, что во многом из критики ее когдато зарож
далась... До тех пор, пока методология не вернет себе (не значит ли
это, обретет впервые?) свою историю, как Историю с большой буквы,
сопряженную с Большой Историей мысли и самого человека, до тех
пор она не сможет освободиться из плена ею же индуцированных
фантомных форм жизни и лишь имитирующих мысль форм рацио
нальности» [89, с. 126–127].
На мой взгляд, методология – это особая культура мышления,
точка роста мышления, в принципе над любой сферой мышления
и человеческой деятельности (не исключая и социальную инжене
рию), но все же именно форма мышления, а не практики. Хотя согла
сен, есть такие точки роста, когда практика и мышление как бы
сливаются в одно целое. Таковы эзотерическая практика, художест
венная и в некоторых случаях игровая и методологическая. Однако
продолжим рассмотрение эволюции взглядов Щедровицкого. Успехи
игр вскоре сменились проблемами.
Одна из них определялась самой природой игры. Хотя методологи
сценировали игры и старались в ходе игры управлять игровой стихи
ей (навязывая ее участникам методологические схемы, логику мыш
ления, общую организацию), тем не менее, и самим организаторам
игр приходилось менять заранее сценированное поведение, вступать
в диалог с ее участниками, частично поступаться собственными
принципами. К тому же ряд ведущих методологов отказались следо
вать общим методологическим нормам и сценариям игр, которые
вначале задавал или утверждал сам Щедровицкий.
Они стали создавать и предъявлять как не менее эффективные
и обоснованные свои собственные методологические нормы и сцена
рии игры. Причем на сей раз конфликт разрешился не традиционно:
не путем вытеснения нарушителя в «другую комнату», то есть отрица
ния любого способа мышления, отличающегося от закрепленного
143
Глава третья. Мышление, творчество и личность в философии
и охраняемого самим Щедровицким. Было признано право участни
ков игр и семинаров на свою точку зрения, которая затем, однако,
должна была вводиться в общее поле коммуникации и там совместно
прорабатываться. Примерно в таком контексте и возникло понятие
«мысликоммуникации», потянувшее за собой необходимость оче
редного пересмотра методологической реальности.
В концепции «мыследеятельности», сформулированной Щедро
вицким в начале 80х годов, мышление понималось как подсистема
в схеме мыследеятельности, включающей в себя «пояса» коллектив
ногруппового мыследействия, мысликоммуникации и чистого мы
шления [142, с. 130–132]. Почему новая реальность была названа
мыследеятельностью? Вероятно потому, что в ОДИ, содной стороны,
решались познавательные задачи, то есть осуществлялось мышление,
с другой– происходило программирование и организация мышления
всех участников игры, что по традиции понималось как деятельность.
Тем самым был сделан важный шаг – задана новая рамка для изуче
ния мышления и указан его контекст.
Стало понятным, что мышление не может быть сведено к алфави
ту процедур и операций мышления, что это более сложное образова
ние. Хотя мышление задавалось как подсистема мыследеятельности,
Щедровицкий признавал за мышлением определенную автоном
ность, самостоятельность. В отличие от других поясов мыследеятель
ности, пояс чистого мышления, писал он, «имеет свои строгие прави
ла образования и преобразования единиц выражения и законы,
причем достаточно монизированные; это все то, что Аристотель на
зывал словом “логос”...» [142, с. 133].
Однако что же такое мышление не как аристотелевский логос,
а как аспект методологической реальности? Ясного ответа на этот
вопрос Щедровицкий не дал. Не заметил он также, что понятие
мысликоммуникации противоречит естественнонаучной установке
и деятельностной онтологии, что по сути это понятие из другой пара
дигмы – гуманитарной, если только, конечно, коммуникацию не по
нимать так, как ее трактуют в лингвистике и соссюровской семиоти
ке. Если же коммуникацию понимать скорее по М. Бахтину, как
форму диалога и общения, в которых разные позиции и точки зрения
коммуницирующих выражаются и обосновываются (и именно за счет
всего этого и складывается общее поле коммуникации, становится
возможным понимание и даже согласованное действие), то в этом
случае представление о мыследеятельности противоречит естествен
нонаучному и деятельностному подходам.
Отчасти Щедровицкий это чувствовал, в начале 90х годов он при
знает, что деятельность – это, оказывается, еще не вся реальность,
например, важную роль в формировании последней играют процессы
коммуникации; что мышление так и не было проанализировано, на
144
Вадим Розин. Мышление и творчество
конец, что методолог не может сам, подобно демиургу, создавать но
вые виды деятельности; требуется разворачивать организационно
деятельностные игры, которые представляют собой «средство де
структурирования предметных форм и способ выращивания новых
форм соорганизации коллективной мыследеятельности».
«С этой точки зрения, – пишет Щедровицкий в одной из своих по
следних работ, – сами выражения “деятельность” и “действие”, если
оставить в стороне определение их через схемы воспроизводства,
выступают как выражения чрезвычайно сильных идеализаций, чрез
мерных редукций и упрощений, которым вреальности могут соответ
ствовать только крайне редкие искусственно созданные и экзотиче
ские случаи. В реальном мире общественной жизни деятельность
и действие могут и должны существовать только вместе с мышлением
и коммуникацией. Отсюда и само выражение “мыследеятельность”,
которое больше соответствует реальности и поэтому должно заменить
и вытеснить выражение “деятельность” как при исследованиях, так
и в практической организации» [142, с. 297–298].
При этом Щедровицкий не отказывается от своей исходной про
граммы: необходимо и исследование (теперь мыследеятельности)
и практическая организация ее, причем на основе соответствующих
теорий мыследеятельности. «Развитая таким образом методология, –
пишет он, – будет включать в себя образцы всех форм, способов
и стилей мышления – методические, конструктивнотехнические,
научные, организационноуправленческие, исторические и т. д.; она
будет свободно использовать знания всех типов и видов, но базиро
ваться в первую очередь на специальном комплексе методологических
дисциплин – теории мыследеятельности, теории мышления, теории
деятельности, семиотике, теории знания, теории коммуникаций
и взаимопонимания» [142, с. 152–153]. Как, спрашивается, можно со
единить эти два понимания методологии: во второй программе оно
трактуется как имманентное целое, в концепции мыследеятельно
сти – как элемент более сложной действительности?
Философия Щедровицкого, на мой взгляд, весьма характерна для
ХХ столетия. В ней, как мы видим, сошлись самые разные традиции
и направления философской и научной мысли. И все же ведущими
доминантами являются программы Канта и Маркса, а также естест
веннонаучные и социотехнические установки. Надо отдать должное
Щедровицкому, он, подобно Выготскому, доводил свою мысль до ло
гического конца, не отступая перед устрашающими и непопулярны
ми выводами.
Конечно, что такое философ, интеллигент и каковы актуальные
задачи современности, можно понимать и иначе, чем Щедровицкий.
Для меня, например, культура – это не только традиции и строитель
ство нового, а особая форма социальной жизни, социальный орга
145
Глава третья. Мышление, творчество и личность в философии
низм, поэтому культуротехническая работа хотя и необходима, но да
ет не так уж много. И интеллигенцию я понимаю несколько иначе,
чем учитель. Интеллигент должен быть не только мыслителем,
но также совестью эпохи и, не меньше, живым носителем культуры.
Обычный человек не обязательно должен быть личностью, и не
обязательно каждый человек должен так себя выстраивать и проду
мывать, как это делал Щедровицкий. Но думаю, для философа
и ученого, а также для многих современных специалистов, оказыва
ющих своей деятельностью влияние на жизнь культуры, это совер
шенно необходимо. В частности, перед философией, на мой взгляд,
сегодня, в начале третьего тысячелетия, стоят по меньшей мере три
новые задачи. Она должна способствовать становлению нового ми
роощущения в направлении перехода от натуралистической карти
ны действительности (когда мы думаем, что мир таков, как он пред
ставлен в наших знаниях), к деятельностной и культурологической
картине действительности. В соответствии с последней мир есть не
только данность, которую мы застаем, но и продукт нашей деятель
ности и усилий, а они, в свою очередь, обладают двойной приро
дой – искусственной (это эксперимент и свобода) и естественной
(это – момент культуры и социума). Вторая задача философии –
способствовать формированию и реализации нового социального
проекта, направленного на сохранение жизни на Земле, безопасное
развитие, поддержание природного, культурного и личностного
разнообразия (многообразия) и сотрудничества. Третья задача – по
мочь становлению новой цивилизации, в рамках которой складыва
ются метакультуры, новая нравственность, новые формы жизни
и мышления.
5. Личность и вклад в науку Александра Зиновьева
С личностью Зиновьева в сознании представителей российского
научного сообщества, безусловно, связаны загадки. Блестящий и мало
понятный логик неожиданно пишет едкую сатиру на советское обще
ство, книгу «Зияющие высоты», его высылают на Запад как диссиден
та, хотя он таковым не является. За границей Зиновьев, вдруг, начина
ет хвалить коммунизм, одновременно критически оценивая западное
общество, потом в самом конце 90х он возвращается в Россию, заяв
ляя себя едва ли не как нового мессию. «Не поймите это как хвастов
ство, – говорит Зиновьев в интервью главному редактору журнала
“Личность. Культура. Общество” Ю.М. Резнику, – я считаю, что
в эволюционном процессе не все люди растут и развиваются, появля
ются точки роста. И через эти точки роста “прорастает” и народ, и вся
страна. Я про себя могу сказать, что я – точка роста России. Не будет
официального признания Зиновьева в России– не будет России! Дру
146
Вадим Розин. Мышление и творчество
гую точку роста такого рода я не вижу. Это дело случая. Срежут меня,
другой подобный индивид в России вряд ли появится» [46, с. 326].
И это при том, что Зиновьев вроде бы всегда выступал против офи
циальной науки и официальной власти. Горбачёва он прямо называ
ет предателем («Как могла прийти в голову мысль, что Генеральный
секретарь ЦК КПСС станет предателем № 1? Это было немыслимо.
И на Западе никто в это не верил вплоть до прихода Горбачёва к вла
сти. Никто на Западе не рассчитывал на такой крах коммунизма» [46,
с. 323]). Ельцин – простой продолжатель дела Горбачёва. И «Пут
низм» быстро разочаровал Зиновьева. Путин, говорит Зиновьев, «мо
жет истребить и прогнать всех ельцинских людей, но «ельцинизм» он
«прогнать» не сможет. Его историческая миссия состоит в том, чтобы
легитимизировать результаты антикоммунистического переворота
в горбачёвские и ельцинские годы… пройдет время, и о Путине будут
говорить, что это Ельцин сегодня» [46, с. 329]. Так кто же тогда офи
циально признает Зиновьева?
Миф Зиновьева связан и с именами наших известных философов
и методологов – Г.П. Щедровицкого, М.К. Мамардашвили,
Б.А. Грушина. Считается, что Зиновьев был общим их учителем. Вот,
например, что спрашивает у Зиновьева Юрий Михайлович Резник:
«Впервые неофициальную информацию о Вас я услышал не на философ
ском факультете, где учился спустя 30 лет после окончания Вами фа
культета, а от Георгия Петровича Щедровицкого, участвуя в его мето
дологических семинарах. Он постоянно на Вас ссылался. Георгия
Петровича Вы, наверное, знали хорошо. Он в те годы считал Вас при
знанным лидером, главным создателем Московского методологического
кружка (принятая аббревиатура – ММК. – В.Р.), считал, что Вы бы
ли его душой, внесли очень важные идеи и, самое главное, перевернули
представление о методологии науки. Именно от Вас он ведет историю
своей профессиональной деятельности» [46, с. 291].
В ответ Зиновьев говорит: «И Грушин, и Мамардашвили, и Щед
ровицкий были в некотором роде моими учениками. Они все “вы
шли” из моей кандидатской диссертации» [46, с. 292].
Действительно, и я слышал от Щедровицкого о том, что именно
Зиновьев стоит у истоков движения «диалектических станковистов»
(так оно тогда шутливо называлось). Правда, создателем ММК он
считал самого себя, а не Зиновьева. Да и значение идей Зиновьева
Щедровицкий относил только к становлению, в дальнейшем же, на
оборот, подчеркивал, что Зиновьев изменил собственным принци
пам и подходу, переключившись на математическую логику. А по по
воду учительства Щедровицкий говорил достаточно неопределенно.
С одной стороны, вроде бы он считал себя последователем Зиновье
ва, но с другой – подчеркивал, что их дороги разошлись. О том же
в интервью говорит и Зиновьев.
147
Глава третья. Мышление, творчество и личность в философии
«Дело в том, что потом, конечно, наши пути разошлись… С таким
человеком, как Ильенков, хотя мы с ним дружили, мы были глубин
ные враги. А что касается Грушина, Мамардашвили иЩедровицкого,
то все они не могли продолжать дальнейшую работу со мной, по
скольку у них не было для этого способностей и желания» [46, с. 292].
Вспоминаю, что и мне, студенту второго курса (как потом выясни
лось, для проверки стойкости и способностей), Щедровицкий уже
в первый год знакомства дал читать кандидатскую диссертацию Зи
новьева. И в самом деле, диссертация очень содержательная и значи
мая, в частности, с точки зрения задачи и принципов исследования
мышления. Тем не менее, как я отмечал в своих работах, представите
ли ММК не взяли проанализированную Зиновьевым сложную стра
тегию Марксового «восхождения от абстрактного к конкретному»,
а сформировали собственный метод анализа мышления, опираю
щийся на образцы естественных наук и псевдогенетическую рекон
струкцию развивающегося мышления. Кстати, и сам Зиновьев вдаль
нейшем реализовал не проанализированную им Марксову стратегию,
а подход, основанный на идеях логики, понимаемой как нормы язы
ка, и научного метода почти по бэконовскому образцу.
В интервью Зиновьев называет себя ученым, логиком и, на чем он
особенно настаивает, социологом. «Я изначально был социологом,
даже еще не имея достаточного образования, выступая просто как за
интересованный человек, “интуитивный социолог”. И остался со
циологом до сих пор. А остальное (скажем, логика иметодология) по
явилось потом как средство решения поставленных задач» [46, с. 309].
«Посмотрите, я логик и социолог, причем логик – дай Бог всякому»
[46, с. 320]. Если социологию, говорит Зиновьев, «построить по
настоящему научно, то есть с учетом требований логики и методоло
гии науки в моем понимании, то общая социология станет точной
наукой. И социологическое прогнозирование станет таким же точ
ным, как посылка космических кораблей» [46, с. 318]. Однако науч
ное сообщество почемуто считает Зиновьева только логиком, не вос
принимая серьезно его социологические штудии и открытые им
социологические законы.
Наконец, действительно, вызывают удивление неоднократные за
явления Зиновьева о том, что коммунизм является наиболее развитой
в современной цивилизации формой социальной жизни, значитель
но более совершенной, чем капитализм. И одновременно он почему
то погиб в результате предательства и козней капиталистов типа
М. Тэтчер. «Коммунистический строй в России не изжил себя, он
был молодой, только начал взрослеть, и его убили. Искусственно раз
рушили. Я как социолог утверждаю, что по уровню социальной орга
низации он выше всего того, что есть на Западе… Тэтчер была самым
умным политическим деятелем на Западе в тот период. Она возглави
148
Вадим Розин. Мышление и творчество
ла весь этот процесс разгрома Советского Союза силами самих совет
ских людей» [46, с. 312, 322, 323]. «Я, как ученый, по прошествии
многих лет пришел к такому выводу, что сразгромом русского комму
низма Россия навечно утратила перспективу стать великой, ведущей
державой. Я думаю, что советский период был вершиной русской ис
тории, и на такую высоту Россия больше не поднимется» [46, с. 312].
Загадка, однако, в том, что в интервью Зиновьев рассказывает
о себе как об антикоммунисте («я открыто, – говорит он, – отвергал
марксизм» [46, с. 291]) и сравнивает жизнь вСоветском Союзе с тюрь
мой. «Оказавшись на Лубянке, – рассказывает Зиновьев, – я впервые
спал на отдельной кровати и ел досыта. Как же мы жили на граждан
ке, если… тюрьма показалась раем!» [46, с. 285]. Что же в этом случае
означают слова Зиновьева: «Сначала объектом моего исследования
был молодой цветущий коммунизм. Потом он был разгромлен, и по
явилось то, что мы имеем сейчас. Я не принял то, что появилось… Как
теоретик, я исходил из того, что советский коммунизм, молодой
и жизнеспособный, что он пришел навечно» [46, с. 309, 322].
Проще всего было бы все эти противоречия и загадки списать за
счет старости: ведь Зиновьеву пошел девятый десяток («Я никогда не
рассчитывал, – пишет он с удивлением, – что доживу до такого воз
раста» [46, с. 179]). Но Зиновьев совсем не похож на человека, кото
рому отказал разум, напротив, для своего возраста он абсолютно со
хранен. Объяснение, вероятно, нужно искать в личности и времени
(в окружении и обстоятельствах). Здесь можно указать такую после
довательность: выдающиеся способности юного Зиновьева (он был,
что называется сегодня, вундеркинд – за минуту мог запомнить стра
ницу текста, молниеносно перемножал в уме даже шестизначные
числа), тяжелый труд и быт советского времени, которые с лихвой
хлебнул будущий социолог, увлечение книгами романтической и уто
пической направленности (Лермонтов, М. Горький, Кнут Гамсун,
Гюго, Сенкевич, Томас Мор, Кампанелла, Эжен Сю, Этьен Кабе
и др., [46, с. 283]), среда, «где, – по словам Зиновьева, – было очень
критическое отношение к Сталину: анекдоты, рассказы, насмешки»
(с. 283), война, которая окончательно сформировала личность Зи
новьева и, по его собственному свидетельству, «была лучшим време
нем жизни» [46, с. 288], наконец, становление Зиновьева как мысли
теля, ученого и, отчасти, эзотерика.
В целом Зиновьев формировался как маргинальная личность
с анархическими наклонностями. Социальные маргиналы или, как их
называет К. Касьянова, аутсайдеры – это люди, не просто «выпавшие
из устойчивых социальных структур», но вынужденные поэтому опи
раться на собственную личность, жить, как писал Глеб Успенский,
«своим умом», и при этом своего по части убеждений инравственности
у них ничего нет. Это – совершенно пустой сосуд, который может быть
149
Глава третья. Мышление, творчество и личность в философии
наполнен чем угодно. Опора социальных маргиналов на собственную
личность, жизнь «своим умом», – все это, с одной стороны, ставило их
(в плане собственного мироощущения) вровень ссоциумом, делало со
измеримыми с культурой (маргинал самого себя манифестировал как
культуру), с другой – влекло в стан критиков и революционеров. Дей
ствительно, кто как не маргиналы остро чувствуют социальную не
справедливость, и кто как не они склонны к решительным действиям,
направленным на изменение социальной системы? Именно из марги
налов в XIX – начале ХХ в. выходят как разночинцы и интеллигенция,
так и революционеры разных мастей. Заметим, что образование
в 20–30х годах прошлого века маргиналов как массового явления и ре
волюционные идеалы было не в последнюю очередь обусловлено нис
провержением после революции всех устоев прежней жизни, бегством
крестьян в города, строительством непонятной социалистической
жизни, когда нельзя было опереться на близких и традиции.
Если по части убеждений молодой Зиновьев как раз не был обде
лен (он свои взгляды не только сознательно строил, но и старался реа
лизовать в жизнь), то по части нравственности формула Глеба Успен
ского, пожалуй, к Зиновьеву вполне подходит. Исоизмеримость свою
культуре Зиновьев сформулировал очень рано. В 1939 г., когда он си
дел на Лубянке и был готов ко всему, Зиновьев сформулировал свою
жизненную установку: «Я есть суверенное государство из одного че
ловека, я буду вырабатывать свою собственную идеологию, свои соб
ственные моральные, эстетические принципы… За все эти годы я ни
на шаг не отступил в сторону от этой своей установки» [46, с. 279].
Интервью Зиновьева показывает, что утвердиться в такой, почти
эзотерической, жизненной установке ему помогли, с одной стороны,
именно маргинальность, с другой – самовоспитание и война. Уже
первое испытание (арест и следствие на Лубянке) Зиновьев преодолел
нетрадиционно: он не стал играть по правилам системы, которую Зи
новьев интуитивно хорошо понимал. Его объяснения для следовате
ля были алогичны и непонятны, его действия (он просто сбежал
и больше уже не появлялся в местах, где его знали) не укладывались
в стандартное поведение людей того времени. И в дальнейшем Зи
новьев всегда действовал как маргинал, не «по правилам»: пошел
в армию без призыва, сбежал из кавалерийского полка, переходил из
одной части в другую, подкупал писарей ипр. Как ни странно, это его
не раз спасало. В связи с этим вспоминаю две истории. Одну я слы
шал от Щедровицкого, другую от В. Налимова.
Тесть Щедровицкого от второго брака в 1936 г. был комендантом
Кремля. Всех его сослуживцев уже забрали, и он каждый день со стра
хом ждал собственного ареста. Однажды, придя на работу, он увидел,
что за его огромным столом сидят несколько человек. Приближаясь
к своему месту, он понял, что это пришли за ним, но сначала его
150
Вадим Розин. Мышление и творчество
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]