Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Краски и слова. Критика
.pdf
КРАСКИ И СЛОВА
его юношеские «драматические опыты не имеют достаточных художественных красот, которые позволили бы
нам наслаждаться ими как памятниками искусства», что
Лермонтов «избежал бы многих мучений, если бы вовремя попал в молодой кружок любителей и служителей литературы», вместо светского общества, – и т. д., и т. д. В одном месте г. Котляревский решает наконец высказать
Лермонтову горькие слова одного из его героев: «Друг
мой! ты строишь химеры в своем воображении и даешь
им черный цвет для большего романтизма!». «И мы будем
правы, но лишь отчасти», – прибавляет профессор.
Все эти «отчасти» – уступки и снисходительные оговорки – пестрят книгу г. Котляревского, который решил во что бы то ни стало не увлекаться объектом своего исследования и сохранять должное спокойствие и
строгость. Однако сам Лермонтов начинает упираться и
противоречить своему строгому судье по мере того, как
растет количество цитат. Получается двойственность: с
одной стороны длинные тирады профессора Котляревского, с другой – стихи поэта Лермонтова, – и дуэт получается нестройный: будто шум леса смешивается с голосом чревовещателя.
По книге г. Котляревского выходит, что Лермонтов
всю жизнь старался разрешить вопрос, заданный ему
профессором Котляревским, да так и не мог. Несколько раз «жизнь учила его обуздывать свою мечту и теснее и теснее связывать поэзию с действительностью»,
он пытался «побороть в себе свою эгоистическую мрачность» и возродиться, – но опускался все ниже, даже…
о, ужас! – до степени любовных стихов! «Любовная интрига очень занимала Лермонтова, если судить по количеству любовных стихов, написанных им в последние
21
Александр БЛОК
годы его жизни. Он писал их искренно (!) и в увлечении,
и они вылились в удивительно художественной форме.
Для нас, конечно, эти стихи важны не по их художественной ценности (интересно бы узнать, что хотел
сказать г. Котляревский этими двумя прямо противоположными фразами?), а по тому печальному настроению, которое в них проглядывает».
Так и не удалось Лермонтову с его беспочвенными
мечтаниями о «создании своей мечты»,
С глазами, полными лазурного огня,
С улыбкой розовой, как молодого дня
За рощей первое сиянье, –
так и не удалось ему разрешить ни одного «ни житейского, ни отвлеченного» вопроса в «положительном
и определенном» смысле.
На стр. 210 своей книги профессор Котляревский
внезапно обмолвился одной фразой, будто с неба звезду
схватил: «…истина заключалась в бессменной тревоге
духа самого Лермонтова». Эта роковая обмолвка уничтожает все остальное исследование. Что же значат теперь
все эти сравнения Онегина с Печориным (за них, впрочем, любой преподаватель поставит пять) или бесконечные рассуждения о русской жизни, поэзии и критике?
Будем надеяться, что болтовня профессора Котляревского – последний пережиток печальных дней русской
школьной системы – вялой, неумелой и несвободной,
плоды которой у всех на глазах.
22
1906
КРАСКИ И СЛОВА
МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ
БАКУНИН
Тридцать лет прошло со смерти «апостола анархии» – Бакунина. Тридцать лет шеренга чиновников в
черных сюртуках старалась заслонить от наших взоров
тот костер, на котором сам он сжег свою жизнь. Костер
был сложен из сырых поленьев, проплывших по многоводным русским рекам; трещали и плакали поленья, и
дым шел коромыслом; наконец взвился огонь, и чиновники сами заплакали, стали плясать и корчиться: греть
нечего, остались только кожа да кости, да и сгореть боятся. Чиновники плюются и корчатся, а мы читаем Бакунина и слушаем свист огня.
Имя «Бакунин» – не потухающий, может быть еще
не распылавшийся, костер. Страстные споры вкруг этого костра – да будут они так же пламенны и высоки,
чтобы сгорела мелкая рознь! Бедная литература о Бакунине растет: в первый же год «свободы» вышло уже
пять отдельных книжек; правда, пока больше охаживают Бакунина, процеживают классические слова Герцена о нем, а «полного собрания» еще долго ждать. Из
трех очерков о Бакунине, вышедших в этом году, наиболее яркое впечатление производит очерк г. Андерсона («Борцы освободительного движения. М.А. Бакунин», СПб.). Автор сумел отметить то вечное, что очищает и облагораживает всякий запыленный факт,
поднимая его на воздух, предавая его солнечным лучам.
Очерк Андерсона написан литературнее двух других.
Драгоманов – серьезный исследователь, известный
23
Александр БЛОК
знаток Бакунина, – и не задавался, впрочем, общими
целями; он рассматривает Бакунина как политического
деятеля по преимуществу; третий автор, г. Кульчицкий
(«М.А. Бакунин его идеи и детальность» СПб.), пишет
отрывочно, политиканствует и кое о чем умалчивает,
считая Бакунина «прежде всего – человеком дела».
Бакунин – одно из замечательнейших распутий русской жизни. Кажется, только она одна способна огорашивать мир такими произведениями. Целая туча
острейших противоречий громоздится в одной душе:
«волна и камень, стихи и проза, лед и пламень» – из
всего этого Бакунину не хватало разве стихов – в смысле гармонии; он и не пел никогда, а, если можно так выразиться, вопил на всю Европу, или «ревел, как белуга»,
грандиозно и безобразно, чисто по-русски. Сидела в
нем какая-то пьяная бесшабашность русских кабаков:
способный к деятельности самой кипучей, к предприятиям, которые могут привидеться разве во сне или за
чтением Купера, – Бакунин был вместе с тем ленивый
и сырой человек – вечно в поту, с огромным телом, с
львиной гривой, с припухшими веками, похожими на
собачьи, как часто бывает у русских дворян. В нем уживалась доброта и крайне неудобная в общежитии широта отношений к денежной собственности друзей – с
глубоким и холодным эгоизмом. Как будто струсив перед пустой дуэлью (с им же оскорбленным Катковым),
Бакунин немедленно поставил на карту все: жизнь свою
и жизнь сотен людей, Дрезденскую Мадонну и случайную жену, дружбу и доверие доброго губернатора и матушку Россию, прикидывая к ней все окраины и все
славянские земли. Только гениальный забулдыга мог
24
КРАСКИ И СЛОВА
так шутить и играть с огнем. Подняв своими руками
восстания в Праге и Дрездене, Бакунин просидел девять лет в тюрьмах – немецких, австрийских и русских,
месяцами был прикован цепью к стене, бежал из сибирской ссылки и, объехав весь земной шар в качестве – сначала узника, потом – ссыльного и, наконец, –
торжествующего беглеца, остановился недалеко от исходного пункта своего путешествия – в Лондоне.
Здесь, с первых же дней, с энергией ничуть не ослабевшей, Бакунин стал действовать в прежнем направлении.
Кто только не знал его и не отдавал ему должного! Все,
начиная с императора Николая, который сказал о нем:
«Он умный и хороший малый, но опасный человек, его
надобно держать взаперти», – и до какого-то захудалого
итальянского мужика, который не разлучался с ним в последние годы и прятал шестидесятилетнего анархиста в
сено после неудачного Болонского восстания.
О Бакунине можно писать сказку. Его личность
окружена невылазными анекдотами, легендами, сценами, уморительными, трогательными или драматическими. Есть случаи из Рокамболя и Дюма, например
история снаряжения корабля с оружием для Польши – утлой посудины с командой из каких-то добровольных головорезов, польских офицеров, солдат всех
национальностей – до кафров и малайцев включительно, – доктора, типографа и двух аптекарей. Интересно,
что в участи своей посудины Бакунину удалось заинтересовать брата шведского короля, шведских министров
и влиятельных лиц; и все-таки дело кончилось ничем:
всеславянский Арго оказался старой калошей и был
растрепан шквалом, напрасно стараясь приткнуться то
25
Александр БЛОК
к немецким, то к шведским берегам. Половина команды пошла ко дну, а оружие забрал шведский фрегат.
Писал Бакунин много, но большей части своих писаний не кончил; они и до сих пор в рукописях. Бакунин
противоречил себе постоянно, но, конечно, «без злого
умысла». То же хочется думать о «сомнительных» поступках его, около которых спорят и горячатся, склоняясь то к осуждению, то к оправданию. Если Катков,
близко зная Бакунина, не мог быть хладнокровным и
отказывал ему даже в искренности, – то мы, уж наверное, можем забыть мелкие факты этой жизни во имя
ее искупительного огня. Да и человек Бакунин был не
житейский, – и это не всегда в похвалу ему: то, что доставляло легкие средства освобождения от всякого
комфорта, тормозящего деятельность, – тоже приводило к схеме и отвлеченности; отвлеченность вела к
противоречиям, давала возможность наскоро соединять несоединимое.
Искать Бога и отрицать его; быть отчаянным «нигилистом» и верить в свою деятельность так, как верили,
вероятно, Александр Македонский или Наполеон; презирать все установившиеся порядки, начиная от государственного строя и общественных укладов и кончая
крышей собственного жилища, пищей, одеждой,
сном, – все это было для Бакунина не словом, а делом.
Как это ни странно, – образ его чем-то напоминает образ Владимира Соловьева. Удивительно, что это сходство простирается еще дальше – куда-то в глубь семьи.
Мне приходилось слышать немало семейных воспоминаний о Соловьеве и Бакунине; в тех и других звучит
одна, быть может, музыка – музыка старых русских се-
26
КРАСКИ И СЛОВА
мей, совсем умолкающая теперь в молодых рамоликах
и брюзжащих дегенератах.
Можно ли брать с Бакунина пример для жизни? Конечно, нет. Нет, по тому одному, что такие люди только
родятся. Такая необычайная последовательность и гармония противоречий не даются никакими упражнениями. Но эта «синтетичность» все-таки как-то дразнит
наши половинчатые, расколотые души. Их раскололо
то сознание, которого не было у Бакунина. Он над гегелевской тезой и антитезой возвел скоропалительный,
но великолепный синтез, великолепный потому, что им
он жил, мыслил, страдал, творил. Перед нами – новое
море «тез» и «антитез». Займем огня у Бакунина! Только в огне расплавится скорбь, только молнией разрешится буря: «Воздух полон, чреват бурями! и потому
мы зовем наших ослепленных братьев: покайтеся, покайтеся, царство Божие близко! – Мы говорим позитивистам: откройте ваши духовные глаза, оставьте мертвым хоронить своих мертвецов и убедитесь наконец,
что духа, вечно юного, вечно новорожденного, нечего
искать в упавших развалинах… Позвольте же нам довериться вечному духу, который только потому разрушает и уничтожает, что он есть неисчерпаемый и вечно
творящий источник всякой жизни. Страсть к разрушению есть вместе и творческая страсть».
Это говорит молодой Бакунин, но то же повторит и
старый. Вот почему имя его смотрит на нас из истории
рядом с многошумными именами. Хорошо узнать Бакунина, страстно и пристально взглянуть в его глаза, на
лицо, успокоенное только смертью: бури избороздили
его. «Бакунин во многом виноват и грешен, – писал Бе-
27
Александр БЛОК
линский, – но в нем есть нечто, что перевешивает все
его недостатки, – это вечно движущееся начало, лежащее в глубине его духа». Переведем эти старые, «гуманные» слова на вечно новый язык. Скажем: огонь.
Октябрь 1906
ПОЭЗИЯ ЗАГОВОРОВ И ЗАКЛИНАНИЙ
То, что было живой необходимостью для первобытного человека, современные люди должны воссоздавать
окольными путями образов. Непостижимо для нас
древняя душа ощущает как единое и цельное все то,
что мы сознаем как различное и враждебное друг другу.
Современное сознание различает понятия: жизнь, знание, религия, тайна, поэзия; для предков наших все
это – одно, у них нет строгих понятий. Для нас – самая
глубокая бездна лежит между человеком и природой; у
них – согласие с природой исконно и безмолвно; и
мысли о неравенстве быть не могло. Человек ощущал
природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе
людей; он различал в ней добрые и злые влияния, пел,
молился и говорил с нею, просил, требовал, укорял, любил и ненавидел ее, величался и унижался перед ней;
словом, это было постоянное ощущение любовного
единения с ней – без сомнения и без удивления, с простыми и естественными ответами на вопросы, которые
природа задавала человеку. Она, так же как он, двигалась и жила, кормила его как мать-нянька, и за это он
относился к ней как сын-повелитель. Он подчинялся
28
КРАСКИ И СЛОВА
ей, когда чувствовал свою слабость; она подчиняла его
себе, когда чувствовала свою силу. Их отношения принимали формы ежедневного обихода. Она как бы играла перед ним в ясные дни и задумывалась в темные
ночи; он жил с нею в тесном союзе, чувствуя душу этого
близкого ему существа с ее постоянными таинственными изменами и яркими красками.
Только постигнув древнюю душу и узнав ее отношения к природе, мы можем вступить в темную область гаданий и заклинаний, в которых больше всего сохранилась древняя сущность чужого для нас ощущения мира.
Современному уму всякое заклинание должно казаться
порождением народной темноты: во всех своих частях
оно для него нелепо и странно. Так некогда относилась к
нему и наука. Сахаров
1
излагал заговоры отчасти с нравоучительной целью – чтобы остеречь от обмана; но
даже точная наука убедилась теперь в практической
применимости заклинаний, после того как был открыт
факт внушения. Сверх того, заговоры, а с ними вся область народной магии и обрядности, оказались тою рудой, где блещет золото неподдельной поэзии; тем золотом, которое обеспечивает и книжную «бумажную» поэзию – вплоть до наших дней. Вот почему заговоры
приобрели психологический, исторический и эстетический интерес и тщательно собираются и исследуются.
Мы должны воссоздать ту внешнюю обстановку и те
душевные переживания, среди которых могли возникнуть заговоры и заклинания; для этого необходимо
1
Сахаров И.П. Сказания русского народа, т. 1, кн. 2, – «Очер-
ки семейной жизни». Изд. 3-е, СПб., 1841.
29
Александр БЛОК
вступить в лес народных поверий и суеверий и привыкнуть к причудливым и странным существам, которые
потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и
со дна лесного ручья. Древний человек живет, как в
лесу, в мире, исполненном существ – добрых и злых,
воплощенных, и призрачных. Каждая былинка – стихия, и каждая стихия смотрит на него своим взором,
обладает особым лицом и нравом, как и он. Подобно
человеку, она преследует какие-то цели и обладает волей, душа ее сильна или слаба, темна или светла. Она
требует пищи и сна, говорит человечьим языком. Водяной зол и капризен – он назло затопляет низины и пускает ко дну корабли. Русалка, бросаясь на купающуюся девушку, спрашивает: «Полынь или петрушка?» Услыхав ответ: «Полынь!», русалка убегает с криком:
«Сама ты сгинь!» Но когда девушка ответит: «Петрушка!», русалка весело кричит: «Ах ты, моя душка!» – и
щекочет девушку до смерти (это поверье в ходу и у великороссов и у малороссов). Ветер переносит болезни и
вести. В Западной Руси, Литве и Польше есть поверье,
что мор – это ветер: моровая женщина всовывает руку
в окно или в дверь избы и намахивает смерть красным
платком. Но любовь и смерть одинаково таинственны
там, где жизнь проста; потому девушка насылает любовь, когда машет рукавами, по малороссийской песне:
30
Иде дивка дорогою, чохлами махае,
А за нею казаченко важенько здихае,
Ой, перестань дивченонько чохлами махать,
Ой, хай же я перестану важенько здихать!
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]