Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Краски и слова. Критика
.pdf
КРАСКИ И СЛОВА
не властны над поэтами. Поэты не могут быть ни «эстетическими индивидуалистами», ни «чистыми символистами», ни «мистическими реалистами», ни «мистическими анархистами» или «соборными индивидуалистами» (если бы даже последние две категории были
реальными факторами жизни или искусства).
Переходя к разбору лирики последних месяцев, я
постараюсь постоянно иметь в виду указанные общие
места. Если они и сковывают, как присяга, то зато дают
свободу от всяких посторонних тенденций, липнущих
и жалящих, как слабые комары.
3
Бальмонт. «Жар-птица»
Когда слушаешь Бальмонта – всегда слушаешь весну. Никто не окутывает души таким светлым туманом,
как Бальмонт. Никто не развевает этого тумана таким
свежим ветром, как Бальмонт. Никто до сих пор не равен ему в его «певучей силе». Те, кто согласился пойти
за ним, пройти весь его многоцветный путь и видеть
вместе с ним его жемчужные сны, – останутся навеки
благодарны ему. Он – среди душных городов и событий – сохранил в душе весну, сохранил для себя и для
всякого, кто верил в его певучую волю.
Было легко пройти с ним его необъятный путь. Так
ярко было всегда его солнце, так вовремя умерялся
зной его лучей и наступали синие прохладные вечера.
И так недолги были неизбежные душные ночи, и опять
уже серебрилась на всех лепестках утренняя роса.
141
Александр БЛОК
Путь, пройденный Бальмонтом, так велик, что давно
уже мы потеряли из виду исходный пункт. Бальмонт
начал петь под скудным «северным небом», где была
«безбрежность» – только волны, только воздух. И он
погрузился в такую полную «тишину», в которой ясно
дошел до его слуха слитный гул из веков и народов, которого он не слыхал прежде. И тогда страстная воля его
захотела причаститься миру, стать «всем и во всем».
Тогда к песням высочайшей простоты присоединились
еще песни, где вся душа содрогалась и ломалась от зрелища зарев «горящих зданий», от вскриков «кинжальных слов». Здесь Бальмонт причастился городу, знаком
которого так или иначе отмечены все поэты XIX века –
эпохи торжественного и ужасающего роста промышленности, машин, изобретений, городов. Поэт с утренней душой прошел и этот путь – стремительно, как все
пути, которые он проходил. Европа открыла ему свои
сокровища, и он воспринял их с той щедростью, какая
прилична и надлежит поэту, желающему быть всем и
повсюду. И здесь, погрузившись в леса символов, он
создал книгу, единственную в своем роде по безмерному богатству, – книгу «Будем как солнце». И одновременно – книгу, еще более нежную – «Только любовь».
Следующая книга – «Литургия красоты» уже определила тот путь Бальмонта, на котором он стоит перед
нами теперь. В ней он перегорел в пламени чистой стихии. «Злые чары» были тем лабиринтом, пройдя который поэт вернулся на просторы своей родины – иным,
чем ушел от них. Весь искус Европы, вся многоцветность мира – с ним. И ясно, как день его души, почему
в этот торжественный для себя день Бальмонт захотел
142
КРАСКИ И СЛОВА
весь мир залить щедрыми песнями, в которых ворожит
и колдует его родина – та дикая и таинственная страна, на языке которой он поет. Легендарные были и песни ее Бальмонт захотел облечь в драгоценные одежды
своего стиха. Захотел, как всегда, причаститься всем
песням и былям, какие звучат до сих пор и какие сохранились только в жалких книгах нищих собирателей
русской легенды. Не все одинаково далось ему. Здесь
сказалась прежде всего его водящая, острая, нервная и
капризная душа. Иные песни похожи на волжские
зыби, просторны и широки, как они. В других – он захлебнулся в словах, впал, как и прежде с ним бывало, в
беззвучную прозу, замутил ключи легенды, которая восстает из-за его беспорядочных стихов и дразнит и поновому изумляет. Надо сказать, что Бальмонт, как везде, не выносит середины. Он дает всегда необычайное.
Случается, что легенду, плохо сохранившуюся и бледную, он просвечивает алмазом своего стиха и возводит
в перл создания. Случается, что легенду ослепительную
он уничтожает дотла, так что надо только удивляться,
куда девалась вся ее первозданная прелесть и мощь.
Но, прочитывая «Жар-птицу» Бальмонта в целом,
опять убеждаешься, что убыль «певучей силы» поэта
есть миф. Основания для создания этого мифа, конечно,
были. Книги Бальмонта последних двух лет разочаровывали после «Будем как солнце». Но стихия, явленная в
этой последней книге, была совсем чужеродна той новой
стихии, которую зажег и расплеснул перед нами новый
Бальмонт. Все было иное, и самый стих был короче, ядовитей, острей. Но то была дань символизму. Новый Бальмонт с его плохо оцененными рабочими песнями и с
143
Александр БЛОК
песнями, посвященными «только Руси», стал писать более медленным и более простым стихом. Все накопленные богатства стиха остались при нем, но вместе с тем
критика не почуяла основной перемены, которая сделала Бальмонта по-своему простым. Сохраняя всю свою
пленительную капризность, всю магию своей воли, он
уже становится простым, когда восклицает:
Кто не верит в победу сознательных смелых рабочих,
Тот играет в бесчестно двойную игру!..
Да! свобода – для всех! И однако ж – вот эта свобода
И однако ж – вот эта минута – не комнатных душ!
И все проще становится он, переживая такой
острый кризис, который может переживать только
душа, неподдельно и вечно юная.
В «Жар-птице» можно наблюдать, как старые декадентские приемы «дурного тона» побеждаются высшей простотой, за которой стоит вся сложность прежних душевных переживаний. И только потому, что в
книге все еще чувствуется эта борьба, интересная лишь
для исконного любовника Бальмонтовой музы, – борьба, в которой слишком ясно, какая сторона одержит
верх; и только потому, что в этой книге есть целиком
плохие страницы, – ее нельзя еще признать равной
книге «Будем как солнце» и таков же новой, как была
та. Но ясно, что Бальмонт-«утонченник» должен быть
разбит наголову Бальмонтом – простым и попрежнему дерзновенным, но не по-прежнему туманным – гусляром. Так же ясно, как то, что Брюсов, певец
«журчащей Годавери», отошел в область преданий и
144
КРАСКИ И СЛОВА
что душа его, сложная, как ночь, приобрела дар выражать себя просто и ясно, как день.
Новая книга Бальмонта очень велика. Цитировать
ее так же трудно, как все остальные книги Бальмонта –
поэта, отличающегося от всех непомерным богатством
слов и «напевности». С книгой этой надо выходить во
чисто поле и там петь ее песни на все четыре стороны
света. Ее можно прилежно изучать, и думаю, что она
будет открывать внимательному читателю все новые и
новые чудеса. Пока можно привести только примеры и
сделать несколько наблюдений.
Нет ничего удивительного, что Бальмонт восхитился
богатырем Вольгой – этим чарым волхвом и кудесником. Он и говорит о нем, будто о самом себе:
На семь лет Вольга задался посмотреть
широкий свет,
А завлекся – на чужбине прожил
все двенадцать лет.
Обучался, обучился. Что красиво? Жить
в борьбе.
Он хоробрую дружину собирал себе…
И гуляет, и смеется вольный светлый
наш Вольга,
Он уж знает, как коснуться, как почувствовать
врага.
Гораздо удивительнее то, что образ Ильи Муромца
поразил поэта до того, что Илья стал одним из сильнейших вдохновителей Бальмонта. Можно ли сказать об
145
Александр БЛОК
этом богатыре более задумчивые, более гордые, более
русские слова, чем эти:
И заманчив он был, как, прощаясь с родною
рекою,
Корку черного хлеба пустил он по водам ее,
И вскочил на коня, в три прыжка он был
с жизнью иною,
Но в нарядностях дней не забыл назначенье
свое.
Или стихотворение «Целебная криница», которое я
привожу целиком:
Конь Ильи копытом звонким бьет, рождается
криница.
Ключ лесной освободился из подземного жерла.
Сам Илья в тот миг стремился, улетал
в простор, как птица,
А целебная криница до сих пор в лесах светла.
Он летел, не размышляя о зиждительности
бега,
Без мышленья сердцем зная, как Свобода
хороша.
И доныне среброводна освежительная нега,
И поет хрустальность в чащах: приходи
испить, душа.
В отделе этом, называемом «Живая вода» и, кажется, лучшем в книге, есть и прежняя глубина раздумий
Бальмонта:
146
КРАСКИ И СЛОВА
Разожги костер златистый,
Саламандру брось в него,
Меркнет вдруг восторг огнистый,
Зверь живет, в костре – мертво.
Так и ты, коль Дьявол черный
В блеск любви введет свой лик,
Вспыхнешь весь во лжи узорной,
А любовь – погаснет вмиг.
Есть и прежние звуки и прежние очарования Бальмонта, которым нельзя прибрать имени довольно благоуханного; это – легенда о польской деве – Ванде, о
«панне Влаги»:
И свершилось чарованье, отошла звезда к звезде,
Ванда всюду, звездность всюду, на земле и на
воде.
Устремившись в воды Вислы, Ванда там – в
текучем сне.
Светлый взор ее колдует польским судьбам
в глубине.
Так поет и поет «свирель славянина», потому что
Славянский мир объят пожаром,
Душа горит. К каким ты нас уводишь чарам,
Бог Световит?
147
Александр БЛОК
Всего слабее у Бальмонта переданы заговоры. Может
быть, так и должно быть. Черная магия не дается заклинателю стихий и света. Я сказал бы далее, что выбор
заговоров, которые мне приходилось изучать подробно, – не вполне удачен. Например, среди любовных заговоров, которые Бальмонт передает лучше всех, нет
одного – самого странного и самого страшного, в котором страсть, ненависть и жестокость заклинающего
переступают все пределы. Этот заговор, правда известный только по одной затерянной и случайной заметке
(кажется, Тихонравова), я привожу в главе «О заговорах и заклинаниях» (см. – имеющая выйти в свет
«История литературы» под редакцией Е. В. Аничкова,
изд. Сытина, том. I). Сверх того, можно сказать, что «заговор островника на зеленую дуброву» и «заговор матери», очень распространенный, переданы у Бальмонта
гораздо слабее, чем в подлинных текстах. Точно так же
досадно слабо передан Бальмонтом, например, запев
былины о Соловье Будимировиче, известной уже Кирше Данилову, с которым так не вяжется «красота бестелесная», когда дальше идет былина об удалой красоте
заморского гостя, о драгоценных его кораблях, о постройке терема «в звездных зорях» посреди белого вишенья и о страстной любви Соловья и княжны Забавы.
4
Бунин. Стихотворения, том третий
В предыдущем томе стихотворений, где книга «Листопад» – одна из первых книг, изданных «Скорпионом», и книга «Новых стихотворений» были дополне-
148
КРАСКИ И СЛОВА
ны новыми стихами, – лицо Бунина как поэта определилось еще не вполне. Было уже ясно, что это настоящий
поэт, хорошо знакомый с русской поэзией, очень целомудренный, строгий к себе, с очень ценной, но не очень
богатой психикой. Теперь все эти черты определились
ярче, поэзия Бунина возмужала и окрепла, на лице ее
утвердились те немногие, но жесткие и уверенные линии, один взгляд на которые заставляет сейчас же и
безошибочно сказать: это – Бунин.
Цельность и простота стихов и мировоззрения Бунина настолько ценны и единственны в своем роде, что мы
должны с его первой книги и первого стихотворения
«Листопад» признать его право на одно из главных мест
среди современной русской поэзии. Я говорю – с первого стихотворения, потому что с тех пор резких перемен
не произошло. Все черты, свойственные Бунину, только
укреплялись и становились отчетливей, и звезда его поэзии восходила медленным и верным путем. Такой путь
очень идет к поэзии Бунина, которой полюбилась прежде всего природа. Так знать и любить природу, как
умеет Бунин, – мало кто умеет. Благодаря этой любви
поэт смотрит зорко и далеко и красочные и слуховые его
впечатления богаты. Мир его – по преимуществу – мир
зрительных и слуховых впечатлений и связанных с ними
переживаний. За пределы этого мира не выходит и та
экзотика, которая присуща восточным стихотворениям
Бунина. Это – экзотика красок, сонное упоение гортанными звуками чужих имен и слов.
Он на клинок дохнул – и жало
Его сирийского кинжала
149
Александр БЛОК
Померкло в дымке голубой:
Под дымкой ярче заблистали
Узоры золота на стали
Своей червонною резьбой.
«Во имя бога и Пророка,
Прочти, слуга небес и рока,
Свой бранный клич: скажи, каким
Девизом твой клинок украшен?»
И он сказал: «Девиз мой страшен.
Он – тайна тайн: Элиф. Лам. Мим».
Истинное проникновение в знойную тайну Восто-
ка – в стихотворении «Зеленый стяг»:
Ты почиешь в ларце, в драгоценном ковчеге.
Ветхий деньми, Эски,
Ты, сзывавший на брань и святые набеги
Чрез моря и пески.
Ты уснул, но твой сон – золотые виденья.
Ты сквозь сорок шелков
Дышишь запахом роз и дыханием тленья,
Ароматом веков.
Читая такие стихотворения, мы признаем, что у Лермонтова был свой Восток, у Полонского – свой и у Бунина – свой; настолько живо, индивидуально и пышно
его восприятие. Впрочем, иные стихотворения, как, например, «Дагестан» («Насторожись, стань крепче в
стремена»), чем-то отдаленно напоминают юношеские
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]