Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Краски и слова. Критика
.pdf
КРАСКИ И СЛОВА
Лишь над обрывом скалы в побледневшей лазури
Зыбкой листвой трепетал засыпающий куст.
Воздух пронзали деревьев серебристые прутья.
Горы волнами терялись, и вечер, вздыхая, сгорал.
Знал он, что встретит сегодня Ее на распутьи…
Благовест дальний в прозрачной тиши умирал.
Шагом неспешным прошла, и задумчиво-кротки
Были глаза голубые, и уст улыбался коралл.
Пав на колени, он замер, и старые четки
Всё еще бледной рукой своей перебирал.
Осененная цветом миндальным,
Стояла одна у холма.
Замер благовест в городе дальнем…
Ты ль, Мария, Мария сама?
Никого. Только золотом блещет
На закате пустая даль.
Веет ветер, и дерево плещет,
Беззвучно роняя миндаль.
Об остальных поэтах не приходится говорить так
пространно, как о Бальмонте, Бунине, Городецком и
Соловьеве. Одни из них написали мало, другие хотя
много, но слишком плохо. О тех же, которые написали
и мало и плохо, – мы лучше совсем умолчим.
Маленькая книжка стихов Сологуба (шестая по
счету) называется «Змий». Это – краткая и страшно задумчивая, как все стихи Сологуба, легенда из восемнадцати стихотворений – странная повесть о владычестве золотого и злого Змия и о холодной людской покорности ему:
171
Александр БЛОК
Безумная и страшная земля,
Неистощим твой дикий холод, –
И кто безумствует, спасения моля,
Мечом отчаянья проколот.
Очень многие из стихотворений, составляющих
книжку, встречались нам и прежде – в периодических
изданиях. Но много стихов Сологуба, лучших, чем
«Змий», до сих пор разбросано в журналах и альманахах; потому не совсем понятно, почему поэт захотел собрать и издать отдельно именно этот цикл.
Хорошо озаглавил свою вторую книжку Виктор Стражев: «О печали светлой». Это – из пушкинского стиха.
Маленькая книжка заставляет совсем забыть первые и
очень неудачные опыты поэта – «Opuscula»
вой книги – лирическая душа, для которой «π
»2 Гераклита говорит «безмерно больше всех бессчет-
ρετ
1
. Душа но-
αντα
ных „знаю“». Лучшие строки Стражева о природе: «Светит ясною росинкой глубь зацветшего куста»; или: «И затопила дебрь лесная меня густою тишиной»; или: «Заночевали легким станом летуньи-тучи в вышине», или:
Звоны, левы, гулы, гуды
В тишине полей плывут.
Очень целен и свеж отдел «Шестопсалмие». И вся
книжка свежа и проста, как ее белая одежка, в ней –
«думно и светло». Хуже удаются Стражеву – город и ужас,
словом – печаль несветлая. Нельзя совсем употреблять
1
«Мелкие сочинения» (лат.).
2
Всё течет (греч.).
172
КРАСКИ И СЛОВА
слово «возможно» вместо «может быть», делать ударение:
«Паоло» и говорить: «меркшая звезда» – или «померкшая», или «меркнувшая», «меркнущая». И невозможно
нагромождать эпитеты: «осенний бледный тихий день».
Маленькая книжка Дмитрия Цензора – «Старое
гетто» – могла бы быть еще меньше. Этот поэт слишком многословен, он не довольно любит слова. Несмотря на однообразие его музы, от него можно ждать лучшей книги, судя уже по тем стихам, которые нам приходилось читать в журналах и газетах. У Цензора есть
еще банальности вроде «трепетали ночные созвездия»
и такие невозможные выражения, как: «все миражно».
Очень скучна гладкая книжка А. Федорова – «Сонеты». Не говоря уже о том, что сонет требует мастерства,
которое доступно двум-трем из современных поэтов, –
Федорову нет никаких оснований писать сонеты; лучшие строки – или рабское, или плохое подражание Бунину, и темы и миросозерцание – похожее на Бунина,
но лишенное свежести и первозданности его. Когда Федоров говорит: «огонь на мачте», вспоминается бунинский сильный и короткий: «топовый огонь». Когда Федоров говорит, что башню «далеко видят корабли», рассказывает, как он облокотился на борт корабля, как
кричит пароход, как стоит «на полночи надменный Сириус», – неизменно вспоминается Бунин. Даже восточные слова и областные словообразования Федоров употребляет похоже на Бунина, но хуже, чем он.
«Алая книга» стихов Сергея Кречетова – почти
сплошная риторика. К автору ее можно обратить некоторые из основных упреков, обращенных мной к Сергею Соловьеву: например, упрек в том, что строфы и
173
Александр БЛОК
строки можно переставлять как угодно. С внешней стороны стихи очень гладки; в этом смысле у Сергея Кречетова была хорошая школа; наибольшее влияние оказали
на него, по-видимому, Валерий Брюсов и Андрей Белый.
Но влияние это было слишком внешне и не помогло автору «Алой книги» стать поэтом. Оригинальных мыслей,
образов и напевов у Сергея Кречетова совсем нет.
Длинна и скучна книга «Стихотворений» В. Башкина. На обложке напечатано, что там есть гражданские
мотивы и лирика. Но их там нет. В бескрылых жалобах
и общих местах об угрюмых людях, заводах и солдатах
нет ничего гражданского. А в «лирике» – все больше –
«она и он – луна, балкон» и т. д. Язык совершенно плоский и не всегда правильный: так, вместо глагола «надеть» употребляется глагол «одеть».
Неумеренно банальна и ненужна толстая книга
Б. Б. Бера: «Сонеты и другие стихотворения». Бумага –
первый сорт, отделы называются по-латыни и погречески, есть лирика, драма и эпическая поэма, есть переводы Ницше, Шекспира, Эредиа, Шелли, Бодлэра,
Кардуччи; еще с новогреческого и «Из Абу-Ишан Кисаи».
Но и «Абу-Ишан Кисаи» не помогает. Книга занимает
почти триста страниц, и почти такова же первая книга
автора. Это уж вторая. Потом, вероятно, будет третья.
В заключение и для развлечения можно сообщить,
что появился новый журнал «Поэт», ближайшая задача
которого – «прийти на помощь начинающим поэтам».
Надо полагать, что поэты, как «гетеры», по счастливому
выражению Сергея Соловьева, «роями вывелись на улицах». Редакция журнала в предисловии находит вполне
естественным, что все остальные редакции не принима-
174
КРАСКИ И СЛОВА
ют стихов тех поэтов, которых принимает она. Я тоже
нахожу это естественным. Во всяком случае, журнал не
потерпит недостатка в материале, так как отныне все
остальные журналы могут отправлять туда все негодные
для них рукописи. Говоря серьезно, зачем начинать печататься тем поэтам, стихи которых «страдают излишней
растянутостью и мелкими погрешностями технического свойства?» Если стихи хорошие, умные редакторы
простят мелкие погрешности, а если скверные, зачем же
прощать и поощрять их редакторам журнала «Поэт»?
Поэзия – не благотворительность.
Июнь-июль 1907
ТВОРЧЕСТВО ФЁДОРА СОЛОГУБА
Совсем отдельно стоят в современной литературе
произведения Сологуба. У него свои приемы, свой язык,
свои литературные формы. Он отличается ровностью
творчества, проза его не слабее его поэзии, и в обеих областях он плодовит. Еще трудно приложить к нему мерку
литературной теории. К его произведениям можно подойти со многих точек зрения. Читатель найдет здесь и
нравоучение, и забаву, и легкое, и трагичное чтение, и, наконец, просто – красивый слог и красивый стих.
Романы и рассказы Сологуба большей частью раскрашены в пестрые цвета жизни. Тонко владея приемами реалистической повести, он позволяет читателю
жить простыми бытовыми сценами и умными житейскими наблюдениями. Печать своеобычности лежит на
175
Александр БЛОК
всем – и на манере наблюдений, и на трактовке сюжета, и на эпическом языке, который богат, плавен и гибок. По силе выразительности он близится к гоголевскому языку. В нем нет следа книжности или выдумки;
малознакомые народные слова сразу стройно ложатся
в раму повествования и приобретают все права привычных слов, так что даже дивишься, как мало эти слова до сих пор употреблялись.
Но разгадка своеобычности произведений Сологуба – не в одном языке. Скорее всего, она коренится в
его любимом приеме; этот прием, часто повторяемый
и все-таки всегда новый, – состоит в следующем: читая
простые реальные сцены, начинаешь чувствовать малопомалу, что писатель к чему-то готовится. Как будто все
прочитанное недавно мы наблюдали сквозь прозрачную завесу, которая смягчала слишком жесткие черты;
теперь же автор приподнимает завесу, и за нею нам открывается, всегда ненадолго, чудовищное жизни.
Этот хаос, исказивший гармонию, требует немедленного оформливанья, как жгучий жидкий металл, грозящий перелиться через край. Опытный мастер сейчас же
направляет свои усилия на устройство этого хаоса. Задача
показать читателю нечто чудовищно-нелепое, так, однако, чтобы его можно было рассматривать беспрепятственно, как животное в клетке. Животное это – человеческая пошлость, а клетка – прием стилизации, симметрии. В симметричных и стилизованных формах мы
наблюдаем нечто безобразное и бесформенное само по
себе. Оттого оно веет на нас чем-то потусторонним и реальным – и за ним мы видим небытие, дьявольский лик,
хаос преисподней. Но это – только высшая, обнаженная
176
КРАСКИ И СЛОВА
реальность, мгновение, которое вспыхивает и запечатлевается всего ярче в памяти; так точно в жизни нам всего
памятнее те бешеные, огненные минуты зла ли, добра
ли, – от которых кружилась и болела голова.
В тяжелых снах
1
, после многих страниц ярких изображений уродливой жизни провинциального городка, – автор рассказывает, как герой его попадает в гостиную
предводителя дворянства, отставного генерала. Наружность генерала, разговор, обстановка – все одинаково пошло, и вот атмосфера пошлости достигает точки кипения,
нелепость становится острой и ужасной: генерал заставляет своих детей, «с тупыми и беспокойными глазами, с
румяными и трепетными губами», – падать навзничь,
грохаясь затылками о пол, чихать, плакать, плясать, – все
по команде. Когда унижение забитых детей принимает
чудовищные размеры, герой замечает генералу:
– Да, послушание необыкновенное. Этак они по ва-
шей команде съедят друг друга.
– Да и съедят! – восклицает генерал. – И косточек
не оставят. И будет что есть – я их не морю: упитаны,
кажись, достаточно по-русски – и гречневой и березовой кашей, и не боятся, на воздухе много.
Разбушевавшаяся пошлость утихает, и быт входит в
обычную колею. Яркое мгновение хаоса становится у
Сологуба образом, залетевшим из мира преисподней, и,
наконец, воплощается в какое-то полусущество. Перед
героем другого его романа
2
– инспектором гимназии
Передоновым, грязным и глупым животным, «мелким
1
Имеется в виду роман Ф. Сологуба «Тяжелые сны».
2
«Мелкий бес».
177
Александр БЛОК
бесом», – уже вертится в дорожной пыли воплощенный
ужас, когда он едет на свою свадьбу. Это – и существо и
нет, если можно так выразиться, – «ни два ни полтора»;
если угодно – это ужас житейской пошлости и обыденщины, а если угодно, угрожающий знак страха, уныния,
отчаянья, бессилия. Этот ужас Сологуб окрестил «Недотыкомкой» и так говорит о нем в стихах:
Недотыкомка серая
Предо мною все вьется да вертится…
Истомила коварной улыбкою,
Истомила присядкою зыбкою…
Если в прозе Сологубу чаще свойственно воплощать
чудовищное жизни, то в стихах он говорит чаще о жизни прекрасной, о красоте, о тишине. Муза его печальна
или безумна. Предмет его поэзии – скорее, душа, преломляющая в себе мир, а не мир, преломленный в душе.
Но личная поэзия уступает место внеличной, особенно
когда ее предметом становится политика. В последние
годы Сологуб написал много политических стихов;
иные из них слабее всего им написанного, отзывают
плохой аллегорией на неглубокую тему; многие зато,
бесспорно, принадлежат к лучшему, что дала русская
революционная поэзия. Таково большинство стихов в
маленьком сборнике «Родине».
Всему творчеству Сологуба свойствен трагический
юмор, который вылился с особенной яркостью в том
роде произведений, который создан самим поэтом.
178
КРАСКИ И СЛОВА
Это – «сказочники»1 – краткие, красивые стихотворения в прозе, почти всегда – с моралью в шутливом тоне.
В них поэт говорит и о вечном, и о злобе дня. Это – удачный опыт сатиры, как бы легкие ядовитые стрелы с краткими надписями о том, как тоскует или радуется душа.
1907
О ДРАМЕ
1
Запечатлеть современные сомнения, противоречия,
шатание пьяных умов и брожение праздных сил способна только одна гибкая, лукавая, коварная лирика.
Мы переживаем эпоху именно такой лирики. Вместительная стихия спокойной эпической поэмы, или буйной песни, одушевляющей героев, или даже той длинной и печальной песни, в которой плачет народная
душа, – эта стихия разбилась на мелкие красивые ручьи. Однозвучный шум водопада сменился чародейным
пеньем многих мелких струек, и брызги этих лирических струек полетели всюду: в роман, в рассказ, в теоретическое рассуждение и, наконец, в драму. И влияние
современной лирики – искусства передачи тончайших
ощущений – может быть, было особенно пагубно для
драмы. Кажется, самый воздух напоен лирикой, потому
что вольные движения исчезли так же, как сильные
1
Кроме разбросанных по разным изданиям, собраны в отдельной книге, под заглавием: «Книга сказок». Книгоизд-во
«Гриф». Москва, 1905.
179
Александр БЛОК
страсти, и громкий голос сменился топотом. Тончайшие лирические яды разъели простые колонны и крепкие цепи, поддерживающие и связующие драму.
Последним великим драматургом Европы был Ибсен; вслед за королем северной драмы склоняется к закату творчество Гауптмана, д’Аннунцио, Метерлинка,
даже Гофмансталя или Пшибышевского, Шницлера.
Уже иным из этих писателей выпало на долю отнять у
драмы героя, лишить ее действия, предать драматический пафос, понизить металлический голос трагедии до
хриплого шопота жизни. Но на Западе это произошло
по каким-то непреложным законам; западная драма
пришла к своему кризису с какой-то математической
точностью, путем культурной эволюции.
Хотя бы Метерлинк. Писатель далеко не гениальный, но, как все западные писатели, обладающий своим, совсем особенным, пафосом. Когда мы произносим
имя: Метерлинк, у нас возникает очень определенное
представление; мы уже не испытываем чувства новизны, многим из нас Метерлинк приелся, для иных – выдохся; но мы знаем, что есть Метерлинк, и самое это
имя – уже догмат, один из тех догматов, которых держатся одни, которые разрушают другие. Уже и посетители русских представлений пьес Метерлинка осмеливаются бранить только шопотом (зрелище, иногда смехотворное: актеры изо всех сил стараются быть
утонченными, так что ничего не слышно, а иногда, для
утонченности, и ничего не видно; а публика слушает
внимательно и хлопает; но ни актеры, ни зрители ничего подчас не понимают).
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]