Краски и слова. Критика

дия мистерии звенит, как серебряный колокольчик, в освеженном вечернем воздухе. Это – наиболее совер­шенное создание в области лирической драмы в Рос­сии, проникнутое какой-то очаровательной грустью и напитанное тончайшими ядами той иронии, которая так свойственна творчеству Кузмина.

дая решимость бороться до конца, «блестеть мечом», «звенеть щитом», «бросать раскаленные ядра сверкаю­щей мысли в каменный лоб, лишенный разума». Толь­ко в последней, пятой картине – изменяют себе и Че­ловек и писатель. Написанная крикливо, истерически, путано – эта картина не похожа на все остальные. Она сильна, как сильно все, что пишет Андреев, но в ней есть какая-то скрытая ложь, та самая, которая застав­ляет нас всегда мучительно ждать каждого нового про­изведения этого писателя и втайне бояться за него. Я не умею определить, в чем заключается эта ложь, и думаю, что нельзя определить ее как «пессимизм» или «анти­культурность» – два наиболее тяжких обвинения, ко­торые взводятся в наши дни на Л. Андреева. Эти два об­винения, в которых я чувствую приторный и против­ный запах партийности особого рода, заставляют меня только глубже любить все, что написал Андреев, и еще глубже бояться за его тайную, издали и изредка киваю­щую мне ложь. Отчего же и откуда она? Не оттого ли, что есть предел крикам страдания, отчаяния, гнева, то­ски, в то время как самому страданию – нет предела? И не переходит ли этого предела Андреев в некоторых произведениях своих (в «Красном смехе», например), а также – в пятой картине «Жизни Человека»? Вся она сплошной крик. Может ли крик не пресечься, не уме­реть, когда самый голос слабеет? Сердце умолкает не от покорности, не от слабости, но часто потому, что стра­дание уже наполнило до краев его чашу, и раздираю­щий крик только оскорбит это страдание, замутит его, профанирует.