Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Краски и слова. Критика
.pdf
КРАСКИ И СЛОВА
степени наделен Человек и всеми своими способностями одинаково борется со своим верным «спутником» –
«Некто в сером».
Такова же и жена Человека – «очень красивая, грациозная, нежная». Это – жена Человека-мещанина в лучшем и роковом смысле этого понятия: вероятно, мещанка с большими, простыми, по-моему, серыми глазами и с
туго заплетенной огромной косой. Распустится коса –
так будет до полу, заплетена – так закрывает часть шеи
большим узлом из мелких золотистых косиц. Жена –
верная подруга Человека, его вдохновительница, его любовница, его милая и тихая спутница – защита от серого
спутника большая, чем ум, сердце и воля Человека.
Совершенно противоположно написаны все остальные лица. Старухи – бессмысленно ужасные, поганые
шелестиньи и лепестиньи. Родственники – карикатурны. Гости и гостьи на «Балу у Человека» – деревянны,
музыканты – похожи на свои инструменты. Нянька –
словно продолжение того обросшего паутиной стула,
на котором сидит она. И все вместе – какой-то тихий
кошмар, глухое беспамятство жизни, которая течет тяжелым оловом и у которой нет берегов.
Все эти люди – какая-то случайная утварь жизни,
подозрительная рухлядь, плывущая оловянной рекой;
даже не люди, а умирающие тени или случайно оживающие куклы. Вот почему никому из них не дано причащаться тому страданию, которое дано герою – Человеку. Да, это единственный не картонный герой новейшей драмы, – человек, в котором подчеркивается
заурядно-человеческое с тем же упорством, с каким
211
Александр БЛОК
Чернышевский подчеркивает заурядность Лопухова,
Кирсанова, Веры Павловны. Это – реальнейший из реальных людей, без примеси необычайного или фантастического, совершенно способный, как Лопухов-Бьюмонт, писать в американской «Tribune» «аргументы
аболиционистам против невольничества» и стать
«гражданином Массачузетса». Вместо сотрудничества в
«Tribune» Человек Андреева строит дома, он – архитектор по профессии; все отличие его от Лопухова заключается в том, что он, зная, как и тот, «что делать» в
жизни, знает еще, что стоит около него, на рубеже жизни, неотступно тот – ужасный – серо-каменный и что
горит перед его твердо сжатыми губами и квадратным
подбородком – свеча-лампада. И опять возникает перед ним – возникает вторично – и уже без лопуховской жизнерадостности и розовой бессознательности
вопрос, «что делать».
Вопрос, поставленный так, как ставят дети: жестоко;
с годами ведь смягчаются вопросы, и взрослая публика
в театре, в лицо которой я смотрел не однажды во время представлений «Жизни Человека», недоумевает: о
чем, собственно, беспокоиться? И что за пьеса? И почему все так таинственно? И отчего надо утешаться? «Белиберда, подражание Метерлинку». Но вопросы не попадают в цель: никакого Метерлинка нет в «Жизни Человека», есть только видимость Метерлинка, то есть,
вероятно, Андреев читал Метерлинка – вот и все. Но
Метерлинк никогда не достигал такой жестокости, такой грубости, топорности, наивности в постановке вопросов. За эту-то топорность и наивность я и люблю
212
КРАСКИ И СЛОВА
«Жизнь Человека» и думаю, что давно не было пьесы
более важной и насущной.
Говоря о «Жизни Человека», нельзя обойти ее петербургскую постановку. Это – можно с уверенностью сказать – лучшая постановка Мейерхольда. Замыслы автора
и режиссера слились воедино. «Жизнь Человека» есть истинно сценическое произведение, написанное с какимто «секретом» для сцены. Я думаю, что в чтении многое
теряется. С другой стороны, при постановке были изменены некоторые ремарки, и, кажется, к лучшему. По
крайней мере замечания Андреева по поводу бального
зала (третья картина) – сомнительны в сценическом отношении: слишком литературна эта «неправильность в
соотношении частей» – двери, несоразмерно маленькие
в сравнении с окнами, и «раздражающее впечатление»,
которое производят они: ведь публика никакими несоразмерностями не раздражается. Гораздо лучше сделал
Мейерхольд, построив толстую серо-белую колоннаду
полукругом и посадив на возвышении у каждой колонны
нарочито идиотических дам и рамольных стариков.
Мне привелось смотреть «Жизнь Человека» со сцены. Я никогда не забуду потрясающего впечатления
первой картины. Была она поставлена «на сукнах» –
все огромное пространство сцены вглубь и вширь затянуто сукном. Глубоко стоял диванчик со старухами и
ширма, впереди – круглый стол и стулья вокруг.
И больше ничего. Сцена освещалась только лампой и
узким круглым пятном верхнего света. Таким образом,
стоя в глубине сцены, почти рядом с действующими лицами, можно было видеть весь театр, будучи совершенно скрытым от него. И «Жизнь Человека» протекала
213
Александр БЛОК
здесь, рядом со мной, ибо я видел около себя смутные
тени копошащихся старух, слышал пронзительный
крик рожающей матери, смотрел на силуэты суетливых родственников, различал только фартук нервно бегающего по диагонали доктора с папироской и почти
ощущал холод неподвижной спины «Серого», который,
стоя в тонком столбе матового света, бросал в окружающий мрак навеки памятные слова: «Смотрите и слушайте, пришедшие сюда для забавы и смеха. Вот пройдет перед вами вся жизнь Человека, с ее темным началом и темным концом. Доселе не бывший, таинственно
схороненный в безграничности времен, не мыслимый,
не чувствуемый, не знаемый никем…»
И далее: «…ледяной ветер безграничных пространств
бессильно кружится и рыскает; колебля пламя, светло и
ярко горит свеча. Но убывает воск, съедаемый огнем. –
Но убывает воск…»
«…И вы, пришедшие сюда для забавы и смеха, вы,
обреченные смерти, смотрите и слушайте: вот далеким
и призрачным эхом пройдет перед вами, с ее скорбями
и радостями, быстротечная жизнь Человека».
Тогда погасал столб матового света, и «обреченные
смерти» направляли бинокли и видели, как зажигалась
в углу лампа и копошились бормочущие старухи. Бинокли эти, со сцены освещенные, были как рубиновые
глаза. Когда Нина Заречная говорит в «Чайке» свой монолог, несколько подобный монологу «Некто в Сером»,
на озере, которое расстилается за ее нежным профилем,
вспыхивают точно такие же глаза – тупые глаза вечно-
214
КРАСКИ И СЛОВА
сти. И Треплев кричит: «Мама! Мама!» Так хотелось
кричать и топать ногами на публику в антрактах.
Этот театр, молчаливый во время действия, весь
чуткий, как корабль в опасном проливе, с шепчущим
суфлером, с равномерными выходами действующих
лиц, с режиссерскими звонками, с неподвижно торчащими рычагами в машинном отделении, с мирно беседующими и в беседе как будто плывущими театральными плотниками; эти рдяные глаза биноклей в зале и
хрипло недоумевающие антракты; армянин, поросший синей щетиной, цинично гогочущий перед безобразной курсисткой; этот вечный мрак на сцене и паутинный свет, ползущий с потолка. Эти деревяшки вместо людей в зале, и люди, изображающие деревяшек
на сцене; этот Человек, ищущий меча и щита, как Зигмунд, проклинающий с рыданием и шепчущий с гневом и укоризной, от которых разрывается сердце: «Ты
женщину обидел. Ты мальчика убил». Потом – эти серые дни, все одинаковые, встречи с людьми «критикующими», с теми, кто не понял, хуже – не захотел понять весь ужас, всю скрежещущую злобу, всю искренность проклятий. Дни тайной тоски, строгого
отчаяния. – Так было со мной и, надеюсь, со многими
«свидетелями» «Жизни Человека». И потом – свет, потоками льющийся; твердая уверенность, что победил
Человек, что прав тот, кто вызывал на бой неумолимую, квадратную, проклятую Судьбу.
«Литературные произведения» давно не доставляли
таких острых переживаний, как «Жизнь Человека».
Да – тьма, отчаянье. Но – свет из тьмы:
215
Александр БЛОК
Свет из тьмы.
Над черной глыбой
Вознестися не могли бы
Лики Роз Твоих,
Если б в сумрачное лоно
Не впивался погруженный
Темный корень их.
И пусть мне скажут, что я не критикую, а говорю лирические «по поводу». Таково мое восприятие. Я не в силах критиковать, хотя – пусть растянуты разговоры старух, пусть «наивен» второй акт, пусть однообразны разговоры гостей на балу. Но свет негаданно ярок, и
источник этого света таится в «Жизни Человека». Желающие документально убедиться в том, что Андреев не
хочет гасить жизни и «погружать во мрак небытия»,
пусть прочтут следующие слова из его фельетонов
(Джемс-Линч, «Под впечатлением художественного театра»): «Если Человек плачет, болен или убивает себя, то
это отнюдь еще не значит, что жить ему не хочется и
жизни он не любит». Или – другие: «Опровергая всю
жизнь, являешься ее невольным апологетом. Никогда не
верю я так в жизнь, как при чтении „отца“ пессимизма
Шопенгауэра: человек думал так – и жил! Значит, могуча
и непобедима жизнь!.. Победит не истина, не ложь: победит то, что находится в союзе с самой жизнью; то, что
укрепляет ее корни и оправдывает ее. Остается только
то, что полезно для жизни; все вредное для нее рано или
поздно гибнет… Пусть сегодня оно стоит несокрушимой
стеной, о которую в бесплодной борьбе разбиваются лбы
216
КРАСКИ И СЛОВА
благороднейших людей, – завтра оно падет! Падет, ибо
оно вздумало задержать самую жизнь»
1
.
Меня, впрочем, эти слова убеждают гораздо меньше,
чем самые темные и, казалось бы, безысходные произведения Л. Андреева. И среди них на первом месте стоит «Жизнь Человека», яркое доказательство того, что
Человек есть человек, не кукла, не жалкое существо, обреченное тлению, но чудесный феникс, преодолевающий «ледяной ветер безграничных пространств». Тает
воск, но не убывает жизнь.
Август-сентябрь 1907
1
За неимением фельетонов цитирую по брошюре В.Ф. Боця-
новского об Андрееве.
Литературно-художественное издание
Александр Блок
КРАСКИ И СЛОВА
критика
Выпускающий редактор Е. Алехина
Редактор Д. Кондратьева
Ведущий редактор А. Тугова
Компьютерная верстка Т. Мосолова
Художественное оформление М. Кылосова
В оформлении обложки использованы материалы
по лицензии агентства © shutterstock.com
Проект осуществлён с помощью технологий
print on demand
16+
Знак информационной продукции согласно
Федеральному закону от 29.12.2010 г. № 436-ФЗ.
Подписано в печать 10.01.2018
Формат 60х90/16
Усл. печ. л. 13,63
Отпечатано: АО «Т8 Издательские Технологии»
109548, г. Москва, Волгоградский проспект, дом 42, корпус 5
www.t8print.ru; info@t8print.ru
Тел.: +7 (499) 322-38-30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]