Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Джузеппе Гарибальди. Фердинанд Лассаль. Народные вожди и мыслители
.pdf
Фердинанд Лассаль
призовут всовет». Первое столкновение его сдиректором было вызвано просьбой Лассаля дать ему
из школьной библиотеки Корнеля и Вольтера,
атакже желанием изучать английский язык. Шибе
находит такое чтение для него преждевременным,
аизучение английского языка— излишним; ивообще держится того мнения, что «купец, толкующий оСократе иЦицероне, идет навстречу своему
банкротству». «Какая глупость!», — замечает
Лассаль по этому поводу в своем дневнике, и, конечно, совершенно справедливо.
Шибе, очевидно поставив себе целью искоренить вЛассале его самоуверенность исамомнение,
выполняет это так неумело и по-медвежьи грубо,
что достигает как раз обратного, вызывая вюноше
полное неуважение и горячую ненависть к нему
и его подобострастным помощникам. Примером
его обращения с Лассалем может послужить хотя
бы следующий эпизод. По поводу одной совершенно невинной ребяческой выходки, совершенной,
впрочем, по словам самого Лассаля, сцелью «убедиться, как велика ненависть кнему директора»,
Шибе яростно набрасывается на него с самыми
грубыми ругательствами, вроде «бессовестный лицемер, мошенник». («Я— лицемер!»— удивленно восклицает Лассаль вдневнике). «Держи язык
за зубами, не то ятебя за двери вышвырну... Ты получишь от меня такую пощечину, что утебя голова
В. Я. Классен
слетит с плеч долой...»— и заносит руку, чтобы
ударить его.
«Меня занимала только одна мысль, — пишет
Лассаль,— что ядолжен делать, если он даст мне
пощечину? Должен ли яспокойно принять ее, перенести этот позор перед целым классом, или же
ответить ему такой же пощечиной? Но если бы
я сделал последнее, что сказал бы мой отец, мой
бедный отец, для которого я — единственная надежда икоторому яобещал не доставлять огорчений?! Ах, я хорошо вижу, что не сдержать мне
вкоммерческой школе этого обещания!»
Лассаль не может не видеть своего превосходства над окружающими, исамомнение его не только не уменьшается, но еще больше растет. Приведем сцену, иллюстрирующую как нельзя лучше его
отношение ксвоим наставникам. Кмальчику приехал кузен изадержал его усебя вто время, когда он
должен был быть вшколе. Кузен написал директору объяснительное письмо, азатем исам приходил
извиняться перед ним. Но ни то, ни другое не умилостивило педантичного директора; он вызывает
Лассаля на учительский совет.
«Я вошел,— пишет Лассаль.— Посредине сидел директор, около него полукругом все учителя.
Ястал усамого входа, сложив на груди руки иопустив глаза вземлю. Все это время ястарался не выдавать ни малейшим движением рта тех чувств, которые попеременно обуревали меня. Ненависть,
Фердинанд Лассаль
презрение, насмешка, гнев, печаль, ярость иравнодушие чередовались в моей груди, но я ничем не
обнаружил того, что происходило во мне, лишь
с большим усилием удавалось мне сохранить спокойное выражение лица, которое так не соответствовало моему настроению; никому бы не пришла
вголову мысль, что ястою перед судилищем. „Подойди ближе!“— раздался голос. Ясделал несколько шагов вперед, сохранив прежнее положение ине
удостоив собрание ни единым взглядом. Директор
прочел мое так называемое „преступление“ иобъявил, что ему нет решительно никакого дела до моего кузена. Тогда началось настоящее представление,
которое действительно стоило посмотреть. Шибе,
Ширгольц и, что меня больше всего рассердило,
Феллер говорили, остальные молчали. Эти же трое
не умолкали. Несмотря на невыразимое презрение,
которое ячувствовал кним, мне все же было очень
больно. Мне представилось, что я— мертвый орел,
лежащий вполе, ко мне слетелись вороны, сорокиворовки идругие презренные птицы, они клевали
мне глаза и отрывали мясо мое от костей... Но
вдруг — я опять стал двигаться, жизнь возвратилась ко мне, ия расправил свои шумящие крылья.
Скарканьем разлетелись вороны исороки, ая воспарил высоко, ксамому солнцу...»
Его приговорили ктрехнедельному домашнему
аресту, но он нисколько не падает духом ипишет
вдневнике: «До сих пор япитал надежду остаться
В. Я. Классен
здесь только до Пасхи. Теперь же ятвердо решил
окончить полный курс: яне боюсь Шибе... Кназначенному мне наказанию яотношусь вполне равнодушно. Еще равнодушнее— кмнению Шибе, Ширгольца идругих обо мне»,— итут же прибавляет
стих Овидия: «Я варвар здесь, потому что меня
никто не понимает».
Но не ко всем учителям он относился одинаково;
так, он выделяет из их среды учителя математики
Гюльсе. Этот преподаватель недолго оставался вшколе, но Лассаль, как и все остальные ученики, очень
жалел об уходе его из школы. По окончании последнего урока Лассаль, по особенному настоянию товарищей, произносит вчесть него речь от имени всего
класса. Это была первая речь (19 декабря 1840 года),
произнесенная знаменитым оратором.
«О чем я говорил, — пишет он в дневнике, —
яуже не помню; так как япринужден был говорить
экспромтом, это было вдохновение минуты. Но растроганность Гюльсе, одобрение иблагодарность всего класса свидетельствовали мне, что яхорошо справился со своей задачей».
Отношение товарищей кЛассалю было впервое
время очень плохим, очем он часто жаловался всвоем дневнике. Но впоследствии он сумел приобрести
себе среди них близких друзей. «Если бы меня не
поддерживала твердая вера всамого себя, ясделался
бы мизантропом. Ичто же, как раз те, которые прежде больше всех смеялись надо мною, теперь сдела-
Фердинанд Лассаль
лись моими лучшими друзьями»,— пишет он. Особенно подружился Лассаль сВ. Беккером, ккоторому
чувствовал нежную иглубокую привязанность, хотя
насмешливый Беккер иназывал эти чувства его друга экзальтацией. Это различие вих взглядах на дружбу глубоко огорчало Лассаля.
«Сегодня Гейшкель вернул мне мою немецкую
работу о„правилах дружбы“,— пишет он.— Вней
яглубоко задел весь класс филистеров иглупых теоретиков. Не установлением постоянных правил
дружбы занимаюсь яв этой работе, а, напротив, осмеиваю и горячо нападаю на тех, которые хотят
предписывать правила даже нашим чувствам. Как
только вошел Гейшкель, сейчас же весь класс потребовал, чтобы моя работа была прочтена вслух.
Гейшкель вступил было сначала со мной вспор, из
которого, однако, явышел победителем. Но некоторые называли меня эксцентричным за мои идеалистические понятия об истинной, благородной
дружбе. Бедные! Если они теперь так рассудительно говорят одружбе — что же они скажут о ней
впятьдесят лет? Если они теперь— юноши, едва
вступившие вжизнь,— способны только кпошломещанской дружбе, какими же узкосердечными
сделаются они, будучи убелены сединами? Яжалею
их, этих людей, рождающихся уже старыми, рассудительными филистерами!.. Но мне было больно,
что мой друг В. Беккер находился между теми, которые называли эксцентричностью мое благогове-
В. Я. Классен
ние перед словом „дружба“. Ивсе же, если бы он
знал, как грубо эта шутка задевает самые нежные
струны моей души, он бы не позволил себе ее. Не за
себя мне больно: мне больно, что ядолжен хоть на
одну минуту причислить его кобывательской расе».
Между прочим, это высокое мнение одружбе сохранилось унего на всю жизнь. Он всегда оставался
верен своим друзьям, всегда всеми силами поддерживая ипомогая им советом, деньгами иделом.
В Лейпциге Лассаль испытал и первое юношеское горячее увлечение. Предметом его нежного
благоговения была прелестная Розалия, сестра его
близкого товарища Цандера, и время, которое он
провел снею иБеккером, было самым светлым вего
лейпцигской жизни, о чем он часто вспоминает
вдневнике. Лассаль написал ей множество писем и,
разумеется, посвящал стихи. Все это сберегла она до
самой своей смерти. Лассаль же, со своей стороны,
всегда сохранял теплое чувство иприятное воспоминание оней идаже пытался разыскать ее во время своего последнего пребывания в Лейпциге,
двадцать пять лет спустя, но тщетно. Отношение
юноши клюбви вообще было чистым иискренним.
Его эстетическую натуру оскорбляет низменно-чувственный взгляд его товарищей на женщин.
«Я ни за что не смог бы пойти к продажной
женщине; ядолжен быть очарован красотою женщины; ядолжен любить или, что одно ито же, хотя
бы думать, что люблю; ямогу иметь желание обла-
Фердинанд Лассаль
дать только одной женщиной, но никогда не мог бы
следовать низменным животным побуждениям.
Это было бы для меня слишком грубо. Но ябы не
упрекнул того, кто желал бы обладать женщиной,
которую любит, ивсеми зависящими от него средствами — разумеется, честными — стремился бы
достигнуть этого».
На окраине Лейпцига есть огромное озеро
сидиллическим островком. Сюда часто отправлялся Фердинанд в минуты поэтического вдохновения, просиживая иногда здесь неподвижно по целым часам, замечтавшись, устремив свои большие
глаза вдаль, или прислушиваясь к шуму плакучих
ив. Но вот поднимается буря, ветер гонит волны,
клонит вербы и ивы, купая ветви их в воде. Иу
Фердинанда просыпаются силы, он хочет помериться со стихией ипрыгает вчелнок, направляя
его против бушующего ветра и стремительных
волн, которые то идело относят челнок кберегу
или кружат его, бросая, как щепку, иежеминутно
угрожая выбросить дерзко-отважного пловца. Но,
упорный, он не уступает, опасность лишь еще больше разжигает его страсть... Часто он бывал на волосок от смерти, но никак не мог угомониться, пока
не достигал назло ветру и волнам противоположного берега. Он любит бешеную езду на санях, катается на коньках, плавает подолгу, берет тайком уроки верховой езды и фехтования (замечая, что
«нельзя знать, не придется ли когда-нибудь ис-
В. Я. Классен
пользовать свое умение») ирадуется своим успехам
в атлетических упражнениях. Сильный организм,
кипучие силы, живая натура юноши вызывали жгучую потребность деятельности, движения, чтобы
учащенно билось сердце, усиленно вздымалась
грудь, напрягались все мускулы, работало все тело.
Но самым любимым развлечением его был театр.
Он часто посещал оперу идраму, вособенности когда ставились классические пьесы. Свои впечатления
он записывал вдневник, иэти короткие заметки поражают своей глубиной иметкостью.
Хотя в эти ранние годы мы еще не замечаем
вЛассале той необыкновенной усидчивости испособности кнеутомимому умственному труду, которыми он отличался позже, но, однако, он итеперь
уже очень много читает— иизящную литературу,
ипублицистику, икритику, иисторию, хотя все это
унего делается как-то незаметно. Вто время ввоздухе носились язвительная сатира и уничтожающий смех Гейне. Только что была зарыта свежая могила другого изгнанника, а в ушах все еще
раздавалась его строгая пламенная речь, бичующая
филистеров ифарисеев. Исамыми любимыми писателями Лассаля сделались, конечно, Гейне иБерне. Но, любя Гейне, он огорчается непостоянством
его убеждений: «Я люблю его, этого Гейне, он—
мое второе я. Эти смелые идеи, эта всеуничтожающая сила языка! Он умеет шептать так тихо, как зефир, целующий розы; он умеет пленительно
Фердинанд Лассаль
истрастно изображать любовь; он может вызвать
в нас нежное томление, тихую грусть, но также
ибезграничный гнев! Все чувства, все побуждения
находятся в его полной власти; его язвительная
ирония смертельна. И этот человек оставил дело
свободы! И этот человек сорвал со своей головы
якобинскую шапку инапялил на свои благородные
локоны шляпу, разукрашенную галунами. Ивсе же
ядумаю, что он смеется, когда говорит: „Я— роялист, я— не демократ“. Мне кажется, что это ирония, и, может быть, это так иесть...»
Зато тем пламеннее любил Лассаль другого неподкупного стража свободы, молившегося всегда
одному Богу, на алтарь которого он приносил
вжертву и«кровь сердца своего, исоки своих нервов»,— Берне. Эти два любимца были, если можно так выразиться, его «баррикадными» профессорами. По ним же он учился илюбить Германию,
и ненавидеть ее, ненавидеть ее сонного Михеля
и его «усыпителей», презирать ее «узколобов»
ифарисеев.
Но чем больше расширялся его умственный горизонт, чем больше он привязывался кнауке, литературе иискусству, тем яснее ияснее сознавал, что
не создан быть купцом, что всякий день, проведенный им в коммерческой школе, — лишь навсегда
потерянное для него время. Вскоре после поступления влейпцигскую школу он уже начал томиться среди той атмосферы, вкоторую попал по соб-
В. Я. Классен
ственной вине. Он сам сознается, что бежал из
Бреславля, так как «опутал себя целою сетью лжи
ине знал, как выбраться из нее». Уже через три месяца он пишет: «Я совсем не считаю себя обязанным отказаться от общественной— эстетической
и политической— жизни. Я просто ухватился за
первое подвернувшееся занятие, но ятвердо верю,
что случай или, лучше сказать, Провидение оторвет
меня от конторки и бросит на арену, где я смогу
действовать. Яверю вслучай ив мое твердое желание более заниматься музами, чем гроссбухами
и мемориалами, более Элладой и Востоком, чем
индиго исвеклой, более музой Талией иее жрецами, чем лавочниками иих приказчиками, заботиться более освободе, чем оценах на товары...»
Он часто иподолгу задумывается над своим будущим, часто анализирует свою жизнь. Прочитанная
книга или виденный им на сцене герой наводят его
на глубокие размышления осамом себе. Так, виюле
1840 года он пишет по поводу шиллеровской драмы
«Заговор Фиеско»: «Ей-богу, граф Лавоска— высокий характер! Несмотря на то что уменя теперь
такие революционно-демократическо-республиканские убеждения, как редко встречаются укого другого, явсе же чувствую, что на месте графа Лавоска
япоступил бы так же ине удовольствовался бы тем,
чтобы быть первым гражданином Генуи, но протянул бы руку к диадеме. Отсюда следует, если хорошенько поразмыслить, что япросто эгоист. Родись
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]