Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Джузеппе Гарибальди. Фердинанд Лассаль. Народные вожди и мыслители
.pdf
Фердинанд Лассаль
чих, когда, стоя у ораторской кафедры ссверкающими глазами и приподнятой кверху правой рукой, он громовым голосом восклицает: «Вот что,
рабочие, сделала для вас буржуазная прогрессистская партия. Клянитесь мне, клянитесь, что вы им
этого не забудете!»
Не менее глубока его восторженная любовь
кдрузьям. Так, он очень сильно привязался ксвоему товарищу Исидору Герстенбергу. Этот семнадцатилетний юноша был одарен ясным исильным
умом, добрым характером, и Лассаль чувствовал
кнему глубокую иискреннюю симпатию. «Какое
наслаждение иметь друга, который мог бы вникнуть и понять тебя! Я имею такого друга в лице
Исидора»,— пишет он в дневнике, называя Герстенберга в другом месте своим «вторым Я».
Вфеврале 1841 года, получив известие, что Исидор
собирается переселиться в Манчестер, Лассаль
оплакивает судьбу, разлучающую его случшим другом, но утешает себя в следующих восторженных
строках: «Если мои прекраснейшие мечты, которые яне могу доверить даже этим страницам, осуществятся, тогда и Исидор, связав свою судьбу
с судьбой своего друга, будет бороться вместе со
мной, и мы победим; ибо мы должны победить
в той борьбе, которую я хочу предпринять! Свет
должен победить, амрак — исчезнуть! Восторжествует рассудок, божественный разум, иего сверкающие молниеносные лучи уничтожат человеческое
В. Я. Классен
суеверие и глупость, как день уничтожает ночь!»
Но если Фердинанд остался клятвенно верен своим отроческим грезам, то друг его,— сделавшийся
впоследствии крупной величиной в промышленном и финансовом мире, — не пошел за ним, да
иедва ли он идавал такое обещание. Кроме Герстенберга, унего были идругие друзья, отношения
ккоторым сразных сторон характеризуют нашего
героя, но оних нам придется поговорить после.
Мы до сих пор описывали лишь внешнюю жизнь
иобстановку, окружавшую нашего отрока, подмечая лишь некоторые черты его нравственной иумственной физиономии. Но как ни легкомысленна
была его жизнь вэти ранние годы, читатель ошибется, если подумает, что этими, итолько этими, ребяческими шалостями иподмеченными нами чертами его характера ограничивается нравственный
и умственный облик юного Лассаля. У мальчика
была своя заветная, внутренняя жизнь, глубокий
духовный мир. Но он редко позволял кому-нибудь
заглянуть в его тайники. Едва ли это вытекает из
его убеждения, что он — римлянин среди варваров, как писал осебе любимый им Овидий, так как
даже страницам дневника, куда он решил всё вносить, он не доверяет ключей от потаенных врат своей святой обители. Но Лассаль— слишком живая,
впечатлительная, горячая натура, чтобы унего там
исям не прорывались наружу его затаенные думы.
И, вырвавшись во внезапном порыве страстного
Фердинанд Лассаль
чувства, они открывают нам совсем иной мир, бросают яркие лучи света на такие черты его души, которые были совершенно невидимы за легкомысленными поступками и ребяческими проказами
неукротимого забияки. Иперед нами все чётче вырисовывается симпатичный образ рано созревшего
мальчика, способного беззаветно отдаться идее
ипожертвовать собою ради нее, ради того, что он
считает великим исвятым, уже один тот факт, что
Лассаль родился евреем, должен был, без сомнения,
иметь немалое влияние на ход ихарактер его развития. Не следует забывать, что родиной его была
восточная Пруссия, где до 1848 года евреи не пользовались полными правами гражданства. Исключительное положение их перед законом ив обществе тяжело отзывалось не только на бедных слоях
еврейского населения, но и на его состоятельных
членах. Этот гнет исознание своей принадлежности кпрезираемому игонимому племени не могли
не вызвать в душе гордого, необыкновенно рано
развившегося мальчика упорного сопротивления,
доходившего, при его страстности, до фанатизма.
В феврале 1840 года, когда, следовательно, Лассалю еще не исполнилось ипятнадцати лет, он, передавая в дневнике свой разговор с товарищами
осмерти, об иудаизме ипрочем, роняет следующие
характерные слова: «...И всамом деле, мне кажется, что я — один из лучших евреев, какие только
бывают, несмотря на то, что яне обращаю никакого
В. Я. Классен
внимания на религиозные обряды. Ябыл бы способен, как тот еврей вбулверовском романе „Лейла“,
рисковать жизнью для того, чтобы освободить свой
народ от его тягостного современного положения.
Даже эшафот не устрашил бы меня, если бы ямог
опять сделать его уважаемым народом».
Но эти грезы илюбовь ксвоему народу нисколько не ослепляют его. Здравомыслящий мальчик,
превосходящий гордостью древнего римского патриция, возмущается до глубины души низостью,
льстивостью иограниченностью, встречающимися
всобственном его «лагере». Так, говоря об одном
еврее, которого он накануне выпроводил из своей
квартиры икоторый на другой же день как ни вчем
не бывало опять является кнему, Лассаль восклицает: «Это превосходит мое понимание. Чувство
отвращения охватывает меня, когда явстречаю людей, подобных ему. Глядя на них, японимаю, почему еврейский народ так презираем: такие господа
довели его до этого. Эта низость мысли, это подобострастие, эта гнусность — фуй, какая отвратительная смесь!»
По поводу избиения евреев в Дамаске, в мае
1840 года, он приходит внеистовство ивсею силою
своего гнева устремляется не на угнетателей, а на
самих же угнетенных: «О, это ужасно читать,
страшно слышать, волосы становятся дыбом ивсе
чувства превращаются водно чувство ярости! Народ, который это переносит, омерзителен,— если
Фердинанд Лассаль
он не способен отомстить, значит, он достоин такого отношения ксебе. Справедливы, страшно справедливы слова корреспондента: „Евреи этого города терпят жестокости, которые молча ибезропотно
могут выносить только эти парии земли“. Итак, даже христиане удивляются нашей инертности, удивляются, что мы не восстаем, не предпочитаем лучше умереть на поле битвы, чем в пытках. Разве
угнетение, из-за которого восстали швейцарцы,
было большим?.. Трусливый народ, ты не заслужил
лучшего жребия! Раздавленный червяк итот извивается, аты сгибаешься еще ниже! Ты не способен
достойно умереть, ты не знаешь, что такое справедливое мщение, ты не умеешь уничтожать, умирать
вместе сврагами идавить их даже впредсмертных
конвульсиях! Ты рожден для рабства!»
Два месяца спустя он хватается за дневник специально для того, чтобы хоть внекоторых строках
излить накипевшее внем чувство гнева имести.
Эти детские мечты его потом быстро проходят,
но будущий борец виден вних уже во весь рост.
Эти мечты меняются, влияние же их на его развитие остается. Они меняются, но не исчезают, арасширяются по мере расширения его умственного
кругозора.
Только изредка упоминается вдневнике Лассаля
окнигах, которые он читал. Но эти редкие намеки
ицитаты также показывают нам, что его пытливый
ум не удовлетворялся одними мальчишескими про-
В. Я. Классен
казами: чтение для него— нечто само собою разумеющееся, апотому он редко говорит об этом. Будучи постоянно абонирован в библиотеке, он
читает Гёте иШиллера, Шекспира иМольера, Виланда иПоля де Кока, Ауэрбаха ипрочих, иногда
поражая вас необыкновенно меткими замечаниями по поводу той или другой книги.
Между тем положение его в школе становится
все более иболее невыносимым, отношения сучителями все более иболее обостряются. Всякий раз,
вспоминая подделанную им под отметками подпись родителей, он горячо молился о том, чтобы
его обман не обнаружился ибыл первым ипоследним в жизни. Отец начинает подозревать Фердинанда, видя, что он скрывает от него свои отметки,
ихочет написать по этому поводу директору гимназии. Мальчик испытывает при этом такие муки, что
решает покончить ссобой, но впоследний момент,
опять вспоминая ородителях, отом, сколько горя
он причинит им своей смертью, изменяет свое решение, следуя, как он замечает, изречению Вергилия: «Будь твердым внесчастье исохрани себя для
счастья». Придя после этого домой, юноша сам
признается отцу во всем и проклинает тот день,
когда он впервые, из боязни огорчить отца своими
плохими отметками, сам подписался под ними.
Желая выпутаться из своего ложного положения, Фердинанд ипрежде, при всяком удобном случае, настойчиво просил отца перевести его в дру-
Фердинанд Лассаль
гой город вкоммерческое училище, заявляя, что он
вообще желает сделаться купцом. Отец, считая
мальчика очень способным кнаукам, долго не соглашался, но теперь, после того как раскрылись его
проделки вгимназии, он решается, вопреки своему
собственному желанию, взять его оттуда. И вот,
вмае 1840 года мы видим Лассаля вкоммерческом
училище вЛейпциге. Он был помещен впансионе
директора частного реального училища Гандера,
где впервое время чувствовал себя очень хорошо.
Сбольшой похвалой итеплым чувством отзывается Фердинанд всвоем дневнике оГандере ив особенности оего жене. Его самолюбию льстит то, что
они относятся кнему «не как кпятнадцатилетнему
мальчику, акак ко взрослому двадцатилетнему молодому человеку». Но эти мирные идружественные отношения продолжаются недолго. ВЛейпциге, как ив Бреславле, Лассаль очень много тратит
на театры, катанья на лодке, на уроки фехтования,
плавания ит. д.; но так как ему часто не хватает получаемых из дому денег, то он начинает добывать их
своими старыми приемами: продает книжки, занимает утоварищей. Угоспожи Гандер, педантичной
немки, это не могло не вызвать неприязни. Она его
постоянно преследует, за всякую мелочь осыпает
его бранными словами и, заподозрив в чем-либо,
спешит доносить мужу, настраивая его против Лассаля. Но самостоятельный исамолюбивый юноша
не желает терпеть опекунства и вмешательства
В. Я. Классен
всвои дела, аее доносы, хитрость имелочность часто приводят его в ярость. Так загорается его нескончаемая война с директоршей. Сам директор
сначала как бы держится встороне от этой войны,
однако вписьме котцу он отзывается о нем как
о«выскочке, дерзком, распущенном ивздорном»
мальчике. Еще неблагоприятнее складываются его
отношения вшколе. Положение его здесь еще хуже,
чем в Бреславле, несмотря на то, что учится он
очень хорошо и не только не пользуется чужими
работами, а, напротив, сам делает задания за других. Знания, способности и развитие Фердинанда
вскоре после поступления вшколу были признаны
всеми преподавателями, так что его без всякого экзамена переводят из 3-го класса, куда он был первоначально помещен, во 2-й, высший. Но, несмотря
на успехи, директор, как имногие учителя, возненавидели его и обращались с ним крайне грубо.
Эта ненависть кЛассалю вполне понятна. Содной
стороны— педагоги старого немецкого покроя, узкие педанты, не видящие ничего дальше своего носа, грубые рутинеры, не способные понять, что они
экспериментируют над крайне чувствительными
живыми организмами, иобратившие великое дело
воспитания иобразования детей вшаблонное ремесло; сдругой— чуткий, не по летам развитый,
сознательный исамолюбивый юноша. И, конечно,
эти почтенные жрецы Минервы не могли простить
ему его ум, его превосходство над всеми другими,
Фердинанд Лассаль
а главное — его самосознание, его чувство собственного достоинства. Они всеми, даже самыми
грубыми, способами будут преследовать самостоятельность его мысли ипоступков, стараясь руганью
инаказаниями подогнать ученика под шаблонные
мерки филистерского мышления. Но коса нашла на
гранитный камень.
Самым главным врагом Лассаля был директор
коммерческого училища Шибе— плохой, вспыльчивый, чрезвычайно грубый воспитатель, которого
ненавидели и боялись все ученики. Его главным
воспитательным приемом была военная дисциплина, налагавшая свое безапелляционное veto не только на поступки, но ина мысли, выходящие за рамки его личных понятий. Если к этому прибавить
педантизм икрайнюю узость интересов, то перед
нами живо предстанет известный тип ограниченного немецкого педагога прежних времен. К тому
же он особенно недолюбливал евреев. Поэтому
можно легко себе представить, как он возненавидел
Лассаля, смевшего не только «свое суждение
иметь», но и храбро отстаивать его перед всеми,
почти всегда, даже вдиспутах снаставниками, выходя победителем. И действительно, всравнении
сним эти наставники ивоспитатели были жалки.
«Сегодня Гейшкель (учитель немецкого языка)
возвратил нам наши немецкие работы, — пишет
Лассаль вдневнике.— Беккер (друг Лассаля) на заданный вопрос: „Как лучше всего можно отблаго-
В. Я. Классен
дарить Бога за полученные милости?“— отвечает
в своей работе: „Не бесплодным бормотанием
псалмов и т. п., адобрыми делами“. Эта, конечно
вполне справедливая, гипотеза задела ортодоксального Гейшкеля. Так как работа Беккера была написана мною, то моя обязанность была изащищать ее.
Яи принял на себя вызов идействительно доказал,
что делать добро, благотворно влиять на окружающих — несравненно большая благодарность, чем
коленопреклонение, пение ит. п. Так как Гейшкель
был разбит, то он не замедлил прибегнуть кобычному средству малодушных людишек: он замолчал
истал думать омщении. Обиженный учитель потребовал у директора защиты своего авторитета,
итот всопровождении его приходит вкласс. Старик рассказал мое преступление. Яосмелился утверждать, что осушать слезы бедняков, поступать
прекрасно и благородно — лучше, чем твердить
длинные-предлинные молитвы, хныкать благодарственные песни ипри этом закрывать свое сердце
на мольбы ближних. Справедливое негодование
против этого безбожного инепристойного взгляда
рассердило директора, вего глазах засверкали гневные молнии».
Пожурив хорошенько Лассаля исделав ему надлежащее назидание за его «безбожие», он уходит
со следующими, по выражению Лассаля, «удивительно смешными словами»: «Знай же, если ты
еще раз осмелишься высказывать такие мысли, тебя
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]