Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
Первоосновой всех духовных кризисов того времени был кри-
зис религиозный, на редкость точно запечатленный Ф. Тютчевым
в его знаменитом стихотворении 1851 г. «Наш век»: «Не плоть, а
дух растлился в наши дни. / И человек отчаянно тоскует… / Он
к свету рвется из ночной тени / И, свет обретши, ропщет и бунтует. / Безверием палим и иссушен, / Невыносимое он днесь выносит… / И сознает свою погибель он, / И жаждет веры, но о ней
не просит…».
Типологическое сходство России нынешней с Россией полу-
торавековой давности позволяет сравнить морально-нравственные результаты их общественных кризисов, но сравнение это
будет отнюдь не в пользу нынешней нравственной ситуации.
Поясню это всего одним, но весьма выразительным фактом —
отношением наших предков и нас самих к детям.
В 1876 г. в Петербурге произошло постыдное для всякого ро-
дителя, но по своим масштабам вполне заурядное событие: один
столичный житель, некто Станислав Леопольдович Кронеберг
в воспитательных целях шпицрутеном высек свою «семилетнюю
7
дочь», после чего «сам почти упал в обморок»
. «Ну и что, кому
какое дело», — возможно, скажут тысячи нынешних родителей.
А то, что в тамошнем Петербурге Кронеберг был сразу же привлечен к суду, предъявившим ему обвинение в «истязании» своей
малолетней дочери, за что ему, не окажись его адвокатом знаменитый В.Д. Спасович, полагалась не больше, не меньше как
ссылка в Сибирь. К счастью для подсудимого и самой девочки,
которая в ином случае на долгие годы осталась бы без отца да еще
с чувством своей вины перед ним, Кронеберга оправдали.
Показательно, однако, другое. Дело Кронеберга не только
«широко освещалось в прессе», а его известность «послужила
толчком для возбуждения в разных городах еще нескольких по-
8
добных дел»
, но на него, несмотря на месячное опоздание,
специальной большой статьей откликнулся в своем «Дневнике
писателя» Ф. Достоевский. В ней он, одобрив милосердное решение присяжных, одновременно поставил целый ряд моральных
вопросов: как о травмировании детской психики самим участием ребенка в суде, куда маленькую дочь Кронеберга «притянули»
взрослые, так и об институте адвокатуры, и о различии между
истиной юридической и нравственной… Словом, как будто бы
рядовая семейная обида, нанесенная маленькой девочке, к тому
же не извергом, а любящим ее отцом, возбудила широкое обще-
7
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 22. С. 50.
8
Там же. С. 346.
321
ственное внимание к тому, что мы сейчас называем «правами
ребенка».
Увы, в наши дни мы, россияне, почти ежедневно слышим
о дичайших надругательствах над нашими детьми. Не успела
померкнуть история с похищением девочки в Ростове на Дону
(а ранее об убитой педофилом в другом южном городе), как
ТВ-новости сообщили нам о женщинах, выбросивших своих детей с 15-го и 16-го этажей их домов, а потом о матери, проломившей голову своему восьмилетнему сыну и собиравшейся убить
его старшую сестру, затем о роженице, бросившей свою двухдневную малютку в картонной коробке среди снежного сугроба.
Чудовищные факты сообщались в одной из статей «Новой газеты» от 17 октября 2011 г.: жительница поселка Тинской Нижнеингашского района Алтайского края, пьяная, после ссоры со
свекровью сожгла в печи семимесячную дочь Софью — та раздражала ее своим плачем. Аналогичные преступления были зафиксированы в Тверской, Амурской, Кемеровской областях,
в Коми, Якутии, Бурятии.
Как видим, сегодняшняя Россия полна событий такого рода,
что столь взволновавшее Петербург и остальную страну «преступление» Кронеберга рядом с ними выглядит просто отцовской
шалостью. Но где же ныне хоть какая-нибудь общественная реак-
ция на них? Не слышно, чтобы приведенные факты смутили совесть кого-нибудь из депутатов нашей многочисленной Госдумы
или членов Совета Федерации, озабоченных, видимо, куда более
важными «государственными» проблемами. Но молчит и интеллигенция соответствующих областей, краев: тамошние учителя и
преподаватели вузов, местные журналисты, писатели. Почему
игнорирует эти вопиющие факты Союз российских писателей?
Неужто они, как некогда полагали советские идеологи наших
«инженеров человеческих душ», представляются им всего лишь
не стоящей их внимания «бытовухой»? Ведь кажется и одного из
таких фактов чудовищного надругательства не только над ранимой психикой ребенка, но самой его жизнью достаточно, чтобы
усомниться в нравственном здоровье российской нации в ее
нынешнем состоянии и придти к мысли о власти над ней ее
какой-то неведомой ранее психопатологической эпидемии,
частным итогом которой стало с годами возрастающее в стране
количество тех душевных отклонений — психозов, невротики,
истерии, раздражительности и немотивированной агрессии, что
так выразительно были обрисованы в «Русском пациенте» Александра Потёмкина. Ибо от патологии в нынешней России не защищена ни школа, где старшие ученики — сколько примеров —
322
могут избивать младших и где в большом почитании детская
«жесть», ни семья, где жена способна «заказать» супруга и наоборот, а мечтающий о родительском наследстве сын-оболтус — их
обоих, ни благополучный с виду трудовой коллектив успешной
фирмы, где никто не застрахован от своего молодого и тихого
юриста Виноградова, что взял да и расстрелял в упор шестерых
своих сослуживцев.
Но и перечисленные психические уродства лишь следствия
некой общей причины, а не она сама, так как у ней другое название. И это даже не бесконечное долготерпение россиян к «свинцовым мерзостям» (М. Горький), далеко не исчезнувшим и в их
нынешней жизни. Это массовое равнодушие наших соотечественников к своей общей судьбе и их аномальное привыкание к тому,
к чему нельзя привыкнуть, не лишаясь человеческого облика.
Причина, о которой мы говорим, не физического или психи-
ческого, а нравственного рода, что делает ее общенациональные
следствия еще более опасными. Ведь за минувшие двадцать лет
мы привыкли, что в течение этого времени — беру статистику! —
вымерло более 7 миллионов русских (а в Сибири за последнее
десятилетие исчезло 11 тысяч деревень и 290 городов), что ежегодно Россия теряет по численности населения целую область,
равную Псковской, или город, такой, как Краснодар, что по
продолжительности жизни мужчин Россия занимает 160-е место
в мире, уступая даже Бангладеш, что от восьми из десяти стариков, проживающих в приютах, их родственники отказались, что
сейчас у нас от двух до пяти миллионов беспризорников (после
Великой отечественной войны их было 700 тыс.), что мы занимает
первое место мире по числу детей, брошенных родителями и что
мы на одном из первых мест в мире по детскому суициду.
Сегодня в России нет недостатка в писателях, превративших
литературное дело в выгодные бизнес-проекты, и литераторов-«клонов», демонстрирующих изощренное умение не развивать гуманистический дух русской классики, а имитировать ее
стили и бесконечно играть ими, и в даровитых беллетристах, популярности ради отдающих свой талант смакованию «пацанских»
нравов и добродетелей. Но мало писателей с глубоким сознанием
должной общественной ответственности за свое слово, которое
у его мастеров и есть их дело, как немного и тех, кто способен
написать новое «Не могу молчать», хотя причин для этого в нашей повседневности предостаточно.
Тем большее впечатление, верится мне, ожидает вдумчивых
читателей, при этом и молодых, юных, но душевно задетых какой-то коренной проблемой человеческого бытия от знакомства
323
с творчеством такого наследника «святой русской литературы»
(Томас Манн), как Александр Потёмкин, недюжинный талант
которого неразделен с чуткой совестью, чистотой и остротой
нравственного чувства и сердечной болью за многократно и многообразно униженного соплеменника и нашу, столь же прекрасную, как и все еще несчастливую родину.
Если трещина пройдет через мир, то она непременно пройдет
через сердце поэта, утверждал Йоган-Вольфанг Гёте, имея в виду,
конечно, подлинных художников слова, к которым мы с полной
уверенностью относим и Александра Потёмкина.
Теперь можно ответить на вопрос о том этико-эстетическом
стимуле, что вот уже много лет побуждает этого широко признанного ученого (он доктор наук, профессор экономического
факультета МГУ, ведущий научный сотрудник Института экономики РАН) и генерал-лейтенанта налоговой службы, счастливого супруга и отца шестерых детей (младшей из которых —
7 лет), а также крупного и успешного бизнесмена сочетать обусловленные всеми этими ипостасями обязанности с неимоверно
трудной и часто в той же мере неблагодарной миссией русского
писателя.
Думаю, это органичная Александру Потёмкину нравственно-этическая потребность — противостоять и неустанно разбивать наше равнодушие и беспамятство к самим себе, к своему
невероятно исстрадавшемуся но, как скажет писатель устами одного из героев «Русского пациента», и «самому страстному <…>
и самому образованному» народу в мире, творцу и носителю необыкновенного в своем богатстве языка и великой литературы,
для постижения которой к нам по сей день едут молодые и зрелые японцы, южные корейцы, итальянцы, шведы и американцы, словом, граждане стран, уровень и качество жизни в которых
для нас пока недосягаемы. Это — неизбывная потребность силой
высокохудожественного слова ответить и на те оскорбления, что
публично наносятся целой стране олигархами вроде Ивана Гусятникова («Человек отменяется») и градоначальниками типа
Юлика Полянова («Русский пациент»), и на то истязание, которому некая самодурка от педагогики недавно подвергла школьника-инвалида. Это и потребность внушить своим соотечественникам из числа совершенно отчаявшихся, и стремление
преодолеть бесконечную беспросветность их существования,
и веру в его успех примером, таких женских героинь, как Катя
Лоскуткина из романа «Кабала» и Евгения Головина из «Русского
пациента».
324
* * *
Равно талантливый в жанрах рассказа и повести, А. Потёмкин
тем не менее полнее и глубже всего высказывается в своих романах «Изгой», «Человек отменяется», «Кабала», «Русский пациент».
В них же зримо проявилась и та его творческая особенность, которую Л. Толстой, ссылаясь на лермонтовского «Героя нашего
времени», гоголевские «Мертвые души», тургеневские «Записки
охотника» и «Записки из Мертвого дома» Достоевского, а также на
собственные трилогию «Детство», «Отрочество», «Юность» и «Войну и мир», констатировал у самобытных художников слова: вместе
с оригинальным содержанием они создают «и свои формы»
9
.
Развитие литературы подобно возрастанию человечества.
Если каждое новое поколение людей возможно лишь при наличии предшествующих ему поколений отцов, дедов и прадедов, то
и подлинное литературное новаторство не отменяет великую
творческую традицию, а преобразует ее с учетом иных жизненных реалий и эстетической позиции писателя. И потому чем
ярче новаторство, тем глубже традиция, на которую оно опирается. Так, В.В. Маяковский, распространяя свои стихи и их изустным авторским чтением перед большими аудиториями слушателей, тем самым по-своему возрождал и обновлял бытование
поэзии во времена древних акынов и ашугов, скальдов и рапсодов.
Для романиста Потемкина такой опорой стал не советский
роман и не роман Серебряного века нашей литературы, а классический отечественный роман в лице главных произведений
Н. Гоголя, М. Салтыкова-Щедрина, Л. Толстого и в особенности
Ф. Достоевского. Его общий содержательный пафос помогает
прояснить один важный диалог в тургеневских «Отцах и детях»
(1862) между Аркадием Кирсановым и Евгением Базаровым.
Помните, в сцене, где названные герои лежат летним днем под
стогом сена (действие происходит в небольшом крепостном
имении старичков Базаровых), Евгений напоминает Аркадию
его недавние слова: «Да вот <…> ты сегодня сказал, проходя
мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, белая, — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из
нас должен этому способствовать». И сразу же, к недоумению
некоторых советских интерпретаторов этого тургеневского героя, выдаваемого ими чуть ли не за крестьянского заступника,
заявляет: «А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который
9
Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. Т. 2. М., 1922. С. 93.
325
мне даже спасиба не скажет… да и на что мне его спасибо? Ну,
будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а
дальше?».
Русский классический роман начинается не с социальных и
текущих проблем России, как бы остры и насущны они ни были,
а с этого «ну, а дальше», т.е. с вопросов, коллизий и исканий для
человечества «вековечных» (Ф. Достоевский), не бытовых, а онтологических (бытийных) и эсхатологических (от др.-греч. слова
«эсхатология» — учение о конечных судьбах целого мира и отдельного человека), ибо и вопросы общественные в нем осмысливаются через призму и в свете вековечных. В. Белинский
назвал пушкинский роман «Евгений Онегин» «энциклопедией
русской жизни», и это определение верное, но недостаточное,
потому что уже этот подлинно художественный отечественный
роман был, как и последовавшие за ним романы Гончарова, Тургенева, Достоевского и Л. Толстого, и книгой бытия, ставящей и
ищущей ответы на коренные, фундаментальные вопросы о «самом
человеке» (И. Гончаров), его сущности и назначении на Земле и
во Вселенной.
Роман Александра Потёмкина из такого же рода. Ведь, согласно автору «Кабалы», человек «носит конец света в самом
себе, таит в своей смертной, несовершенной природе кричащие
противоречия от божественного ума, совести, таланта до низин
безобразия, подлости, изощренного злодейства. Он — воплощенная двойственность и диссонанс. Это сознавалось уже в древности».
Отсюда основная проблема и вместе главенствующий мотив
потёмкинских романов, так обозначенный самим писателем:
«Из всех нынешних глобальных кризисов меня больше всего
волнует наиглавнейший кризис антропологический, кризис самой природы человека». В своем пристальном внимании прежде
всего к этому кризису Потёмкин совершенно прав, так как именно
от того или иного ответа на вопросы: кто такой человек? Какое
начало в нем преобладает и возьмет верх в дальнейшем — божеское или дьявольское, моральное или аморальное, социальное
или асоциальное, добро или зло — сегодня напрямую зависят и
душевное самочувствие, и общественное поведение миллионов
людей. А желанное нам оптимистическое решение их, с учетом
страшных антигуманных деяний и событий XX в., затруднено
как никогда в предшествующей истории человечества. Ибо разве
не сами люди допустили антропофагию двух мировых и множества гражданских войн, массовые преступления против человечности, совершенные тоталитарными режимами, сугубо утили-
326
тарное отношение к природе, а также нынешний антидуховный
культ безграничного потребления?
Впервые мощно зазвучавшие у Потёмкина в повести «Я», эти
вопросы и сомнения явились основополагающими для главных
героев и даже структуры самого большого по объему и философской насыщенности романа писателя с намеренно провокативным заглавием «Человек отменяется».
В других романах и повестях А. Потёмкина читатель найдет
современные российские вариации ряда традиционных образов
литературной русской классики. Таков чем-то родственный и
герценовскому Владимиру Бельтову («Кто виноват?»), и тургеневскому Федору Лаврецкому («Дворянское гнездо»), и гончаровскому Борису Райскому («Обрыв»), и центральным героям
Достоевского и Л. Толстого духовный русский скиталец, недавний
финансист-богач из потомственных аристократов Андр
в романе с захватывающей читателя интригой «Изгой». Или
одновременно и чем-то схожий с гоголевским Акакием Башмачкиным («Шинель») и Макаром Девушкиным («Бедные люди»
Достоевского), а также с Ильей Обломовым и князем Львом
Мышкиным, и разительно отличный от них маленький человек
нынешней России Антон Антонович Пузырьков из романа «Русский пациент». В повести «Стол» Потёмкин, творчески перекликаясь с Гоголем, Салтыковым-Щедриным (вспомним «опись
градоначальников» в «Истории одного города») и Чеховым как
автором «Смерти чиновника», раскрывает мистическую «метафизику» сегодняшнего российского бюрократа-взяточника от
природы и по страсти.
Больше всего параллелей и перекличек в романах А. Потём-
кина, однако, с романным «пятикнижием» Достоевского. Было
бы вместе с тем грубой ошибкой приписать этот факт какой-то
зависимости автора «Кабалы» от творца «Братьев Карамазовых»
и тем более подражанием ему. Особая творческая близость
А. Потёмкина к Достоевскому возникает на сходстве базисных
представлений этих художников о современном тому и другому
российском и общеевропейском homo sapiens с его коренной
двойственностью, метаниями между идеалами Мадонны и Содома, Богочеловека и человекобога, огромной властью над ним
иррационального подполья и того неудержимого влечения
к аморальным безднам плоти и духа, которое Потёмкин вслед
за Достоевским, на образах уже наших современников обстоятельно исследует в повестях «Игрок», «Мания», «Бес» и романах
«Человек отменяется», «Кабала».
é Иверов
327
В предшествующей статье этой книги о романе «Русский пациент» уже было сказано о решительном отказе и Достоевского,
и Потёмкина душевно убаюкивать своего читателя. Как еще
в 1887 г. заметила испанская писательница Эмилия Басан Пардо
в своей книге «Революция и роман в России», Достоевского «не
читают люди с чувствительными душами, слабой организацией,
противники сцен ужасов»
10
. Не пишет для таких читателей и
А. Потёмкин.
Отказ так или иначе утешать читателей, должно быть, объясняет и предвзятый взгляд на потёмкинское творчество части нашей читающей публики. Сказывается, тут, конечно, и консерватизм давно сложившихся вкусов и критериев художественности,
среди человеческих инерций один из самых стойких. Ведь под
его давлением обычно забывается завет А. Пушкина: писателяноватора должно судить по законам, им над собой признаваемым.
Большей частью, однако, поступают наоборот, нередко и профессиональные литературоведы, хорошо знающие, как всегда и
повсюду встречались глубоко оригинальные произведения. Скажем, пушкинский «Евгений Онегин», в негативном отношении
к которому друзья Пушкина, поэты-романтики («Ужели это поэзия?»
11
, — воскликнул, прочитав начальную главу романа, например, В. Кюхельбекер) парадоксально сошлись с Ф. Булгариным, умудрившимся увидеть в 7-й главе пушкинского шедевра
«полное падение» («chute complete»
12
) его творца. А самобытные
гоголевские повести из сборника «Миргород» обозвать «грязными». Вспомним, что и блестящий литературный дебют Достоевского, его «Бедные люди», были Константином Аксаковым признаны произведением «с филантропической тенденцией», но
нехудожественным. Наконец, напомним и оценку главных романов Достоевского как создание якобы «жестокого таланта»
(Н.К. Михайловский).
В отношении и к создателю «Бесов», и к автору «Кабалы» вообще, думается нам, едва ли уместна та оценка их дарований и
творческих целей, которая итожится восторженным читательским: «Это мой любимый писатель». Для каждого из названных
художников намного более адекватной и точной, по нашему
мнению, явилась бы аттестация: «Это писатель мне/нам необхо-
димый». Потому что вслед за знаменитым «пятикнижием» Досто-
10
Pardo Bazan. La revolution y la novella en Rusia. V. 1—3. Madrid, 1887. Цит. по:
Литература в школе, 2000. № 7. С. 43.
11
Кюхельбекер В.К. — Одоевскому В.Ф. // Русское слово. 1904. Февраль. С. 380.
12
Северная пчела. 1830. 22 марта. С. 1.
328
евского романы Потёмкина действительно совершенно необходимы многим тысячам тех наших современников, которые не
способны ради своего спокойствия закрывать глаза на правду ни
о нас самих, какой бы неприглядной и жесткой она ни была, ни
на те шокирующие свидетельства расчеловечивания человека,
чьё число в нынешней России с годами, увы, не убывает, а скорее
неудержимо растет. Написанные отнюдь не бесстрастным созерцателем текущей жизни, а человеком с мощным общественным
темпераментом, художником-гуманистом и художником-гражданином, потёмкинские романы призваны «заражать» (Л. Толстой) и заражают своих читателей гражданскими же побуждениями и деятельной любовью к себе подобным.
Романная проза Потёмкина исполнена сильнейшего протест-
но-обличительного начала по отношению к субъектам, так или
иначе ответственным за страшный процесс нравственной деградации и деморализации россиян. В особенности рельефно выписанные их представители выведены в романах «Человек отменяется» и «Русский пациент». Отчасти напоминая законченных
аморалистов Достоевского — Свидригайлова, Петра Верховенского, Николая Ставрогина, — они вместе с тем демонстрируют
и ту инакость этого литературного типа, которой он обязан и новым по сравнению с XIX в. реалиям современной России, и еще
в большей мере художнической проницательности их портретиста.
Вот, скажем, Иван Гусятников («Человек отменяется»), все-
могущий олигарх и, подобно патрициям античного Рима, на которых он хочет походить, законченный рабовладелец в душе. Нет,
он не довольствуется, как другие его собратья, некогда в одночасье сделавшиеся миллиардерами, бесконечным приумножением своих капиталов. Его влекут к себе роли новоявленного
человекобога, а заодно и испытателя человеческой природы.
С этой целью он заводит в скупленных им разорившихся русских
деревнях Римушкиных из массы безработных и предельно обнищавших соплеменников новых крепостных, точнее, рабов и ставит на них чудовищные эксперименты голодом, а потом искушениями изысканных явств.
Но и этого ему мало. Как будто подражая «пробе» Родиона
Раскольникова, сумеет ли он «по совести» переступить через божеский завет «Не убий», Гусятников испытывает и самого себя
на способность сознательно убить первого встретившегося ему
человека — так, чтоб «кровь и пена изо рта». Тут-то и обнажается,
однако, существенное различие между потемкинским подражателем Раскольникова и одноименным героем романа «Преступление и наказание».
329
Герой Достоевского, убивший старуху-процентщицу, но и не
подумавший воспользоваться ее ценностями, с начала до конца
«совершенно бескорыстен» (М. Бахтин) не только в материальном смысле этого понятия, но и в своей наполеоновской «идее»
обрести моральную власть над «муравейником» обыкновенных
людей, «тварей дрожащих». Дело в том, что глубинная причина
его преступления вообще не сводима к его личному интересу, каким бы он ни был; в ней есть и настоятельный общечеловеческий интерес, пусть и чрезвычайно необычный и потому почти
не сознаваемый как самим героем, так и многими читателями
романа. Сам автор «Преступления и наказания» называет его каким-то «фантастическом вопросом», который издавна вставал
перед Раскольниковым и «замучил его сердце и ум, неотразимо
требуя разрешения», потому что в противном случае герой готов
«отказаться от жизни совсем»
13
.
Намек на этот неординарный и неоступный вопрос можно
видеть в размышлении Раскольникова после первого посещения
им многодетного, но нищего семейства чиновника Мармеладова,
дочь которого, юная Соня, была вынуждена добровольно пойти
на панель, т.е. совершить духовное самоубийство, с чем любящие
ее отец и мачеха тем не менее смирились (по словам потрясенного
этим Раскольникова, «привыкли и пользуются»).
Кто такой «человек, весь вообще, весь род человеческий», «под-
лец» или «не подлец»
14
? — спрашивает себя в итоге узнанного им
Раскольников. Иначе говоря, моральна ли или аморальна сама
человеческая природа, следует ли она заветам Иисуса Христа или
воле Антихриста (дьявола). Эту-то нравственную загадку невероятной сложности в конечном счете и стремится разгадать герой
Достоевского, к тому же на опыте собственной личности и посредством не логики, ибо она здесь бессильна, а соответствующего ей практического деяния. Именно — в итоге сознательного
«переступания» через главный этический завет («принцип») «не
убий» («Я, — скажет Раскольников после убийства старухи-процентщицы, — не человека убил, я принцип убил!»
15
) христианства. Испытывая после своего преступления невыносимые внутренние страдания не от страха перед возможным разоблачением
и каторгой, а от нравственной самоказни, Раскольников тем самым на личном же опыте убеждается в моральности человеческой природы (или «натуры», как она по-латыни большей частью
13
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 39.
14
Там же. С. 25.
15
Там же. С. 211.
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]