Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
Но сперва необходимо верно понять конфликт конкретно-
исторический, возникший в имении братьев Кирсановых с приездом туда Евгения Базарова. Что в нем главное?
Видимо, не сословно-психологическая несовместимость занос-
чивого плебея («Мой дед землю пахал, — с надменной гордостью
отвечал Базаров»; о «плебейской гордости» этого героя упоминает
и автор произведения) с аристократом (вернее, «аристократической натурой», как старший Кирсанов назван романистом), потому что и сразу же возникшая на этой почве взаимная неприязнь Евгения Базарова и Павла Петровича не помешала хозяевам
Марьина оказывать своему гостю должное гостеприимство, а
Базарову им немалое время пользоваться. Нельзя свести конкретно-исторический конфликт произведения и к антагонизму
революционного демократа и дворянских либералов-реформистов, так как, в отличие от реальных «мужицких» революционеров 1860-х гг. Чернышевского, Добролюбова, Базаров «народным заступником» (Н. Некрасов) вовсе не выступает, к
крестьянству и его укладу (общине, патриархальной семье) относится так же критически, как и к другим «постановлениям» в современном русском быту, «семейном или общественном», заслуживающим, по его словам, «полного и беспощадного отрицания».
Это ему, Базарову, принадлежат отзывы: «И добрые наши мужички надуют твоего отца всенепременно. Знаешь поговорку: “Русский мужик бога слопает”»; «…мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке»; «Народ
полагает, что когда гром гремит, это Илья пророк в колеснице по
небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним?». На обвинение
со стороны Павла Петровича в презрении к мужику Базаров отвечает: «Что ж, коли он заслуживает презрения!».
Слова Базарова о «полном и беспощадном отрицании» мно-
гих отечественных установлений, его суждение «Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения»
сближают этого героя скорее с западниками в духе самого Тургенева, чем с русофилами или народолюбцами вроде, например,
Некрасова, который умел, и не приемля рабские черты русского
крестьянства, «проповедовать любовь» к нему. А «революционности» Базарова, якобы отождествляемой Тургеневым в письме
от 14/26 апреля 1862 г. к К.К. Случевскому с базаровским нигилизмом (в действительности Тургенев понимал под «революцией
в истинном и живом значении этого слова» деятельность по
гражданскому просвещению народа), придает смысл лишь анархический.
131
Для верного понимания первого конфликта «Отцов и детей»
необходимо учитывать не только российские, но западноевропейские источники фигуры Базарова. Заметим, что самое понятие
«нигилизм» не было изобретением Тургенева: оно ранее употреблялось и русскими авторами (в статье Н. Надеждина «Сонмище
нигилистов», 1828 г.; в «Тейбл толк» А. Пушкина), а еще ранее —
в переписке 1799 г. между немецкими философами Фридрихом
Якоби и Иоганном Фихте, затем в названии романа Карла Гуцкова «Нигилисты» (1853), герои которого, кстати, также препарируют лягушек и цитируют Людвига Бюхнера). Современные
исследователи «Отцов и детей» находят у Базарова черты, сближающие его, в частности, с персонажем в свое время нашумевшей в Европе книги Макса Штирнера «Единственный и его достояние» (1845) — индивидуалистом и эгоцентриком, предтечей
ницшеанского «сверхчеловека». Штирнер, провозглашая «чуждость Единственного по отношению к Богу и всему божественному», утверждал «абсолютное право конечного, частного человека быть центром мироздания»
2
. Базаров, отрицая Бога, полагал
себя титаном-гигантом («И ведь тоже думал: <…> не умру, куда!
Задача есть, ведь я гигант!»), т.е. существом, способным бросить
вызов Творцу людей, подобно тому как древнегреческие мифологические титаны восстали против богов-олимпийцев. Единственный был вправе пренебречь «и всем традиционно человеческим, ибо в человеческом сознании якобы господствовали лишь
порабощающие его религиозные, моральные и социальные догмы, которые Штирнер называл “химерами”»
3
. «Гнилью», «чепухой» («Это все романтизм, чепуха, гниль, художество») считает
идеалы и принципы предшествующего ему культурного поколения России и западноевропейских стран и Базаров.
Итак, образ последнего отнюдь не ограничен у Тургенева только отечественными корнями и задуман как тип общеевропейский.
Иное дело, что опубликованный в 1862 г. в журнале М. Каткова
«Русский вестник» роман «Отцы и дети» попал, по словам его автора, «словно масло в огонь», в ситуацию ожесточенного противостояния в русском обществе этой кризисной поры революционных крестьянских радикалов, с одной стороны, и дворянских
либеральных реформаторов — с другой. Через призму которого и
был прочитан — как «апофеоза» (по мнению Каткова) деятелей
«Современника» или, напротив, — памфлет или даже пасквиль
2
Тиме Г.А. Немецкая литературно-философская мысль ХVIII—ХIХ веков
в контексте творчества И.С. Тургенева. M
3
Там же. С. 78.
ünchen, 1997. С. 78, 76.
132
на них (в первую очередь — на уже покойного Добролюбова), как
считал в своей статье «Асмодей нашего времени» М. Антонович.
В качестве прямого отражения реальной идейно-политиче-
ской борьбы 60-х гг. ХIХ в. трактовали роман и большинство его
исследователей советского периода. Между тем основное и главное в конфликте, разыгравшемся в имении Марьино, состоит
в непримиримой оппозиции двух миропониманий и соответствующих им типов поведения. Каких именно?
«Прежде были, — как бы отвечает на этот вопрос умный Па-
вел Петрович Кирсанов, — гегелисты, а теперь нигилисты». Он
мог бы сказать и точнее: прежде в общих для человечества вопросах господствовали гегельянцы, а теперь на это претендуют позитивисты.
В самом деле: чем определено восприятие жизни и поведение
в ней Павла Петровича? Его аристократическим воспитанием и
сословными интересами? Нет, он давно равнодушен к ним, как и
вообще к текущей практической сфере бытия. Но почему? Ответом на это и служит история и судьба любви этого героя, сообщенная читателю в 7-й главе романа.
Вспомним, Павел Петрович, в ту пору гвардейский офицер,
которому жизнь улыбалась и, как казалось, покорствовала («На
двадцать восьмом году от роду он уже был капитаном; блестящая
карьера ожидала его». — 7, с. 30), встретил на одном из балов
женщину — не красавицу, но с «задумчивым до уныния, — загадочным взглядом», протанцевал с ней мазурку и влюбился в нее
страстно. С этого момента для него «все переменилось»: он вышел в отставку, несколько лет напрасно следовал за возлюбленной в чужих краях, наконец, вернулся в Россию, попытался зажить старою жизнью, но уже не мог попасть в прежнюю колею.
С Кирсановым-старшим произошло то же, что ранее проис-
ходило с героями «Переписки», «Фауста», «Аси». В пределах поистине неотвратимого (рокового) чувства к женщине, пребывавшей, в свой черед, «во власти каких-то тайных, для нее самой
неведомых сил» (7, с. 31. Курсив наш. — В.Н.), ему открылись
метафизические сферы и стихии бытия, в той же мере влекущие
человека к себе, как и неподвластные ему. Скорее всего, Павлом
Петровичем овладела жажда не временного и преходящего, а
«безмерного» счастья, «счастья потоком»; с этим же перед ним
обнажилась и драма смертного человека в мироздании. Та самая,
что, по-видимому уяснилась и его возлюбленной накануне ее
раннего ухода из жизни.
Помните: после смерти княгини Р. Павел Петрович получил
завещанный ему пакет, в котором находилось кольцо со сфинк-
133
сом, некогда подаренное им возлюбленной. «Она провела, — сообщает устами Аркадия Кирсанова романист, — по сфинксу крес-
тообразную черту и велела ему сказать, что крест — вот разгадка»
(7, с. 32. Курсив наш. — В.Н.).
Сфинкс с древнейших времен — символ загадочности человеческой судьбы. Крест, мотив которого проходит, в частности, через повесть «Ася», — христианский символ отречения человека
от личного счастья и жертвования им ради людей. Начертав его
на сфинксе, княгиня Р. тем самым раскрыла грустную тайну человеческого бытия: она не в поиске «бессмертного» счастья, а
в его невозможности и отказе от него.
Что для тургеневских героев равнозначно исконной (метафизической) трагичности жизни. Ее-то в итоге своей «истории» и
осознает Павел Петрович; а это сознание обесценивает в его глазах вслед за служебной карьерой и светскими успехами и все
практические усилия человека по улучшению личных или общественных условий своего существования. И Павел Петрович, поселившись в деревне брата, где почти не общался с соседями, по
существу, не жил, а ждал неминуемого конца. «Да он и был мертвец» (7, с. 154), — говорит о нем повествователь романа.
Некогда жизнелюбивый и преуспевающий молодой человек,
Кирсанов-старший, столкнувшись с непостижимой загадкой
любви, связал ее, как ранее герой «Фауста», с теми общими «тайными силами, на которых построена жизнь и которые изредка,
но внезапно пробиваются наружу».
Вот это миропонимание и определенное им поведение, свойственное тургеневскому «современному человеку» в целом, и отвергает в своих теоретических схватках с Павлом Петровичем
Евгений Базаров. Отвергает не в качестве только атеиста в духе
Людвига Фейербаха, растворившего, по его собственным словам, «теологию в антропологии», хотя Базаров и разделяет тезис
этого философа о якобы природном однообразии всех людей,
нарушаемом лишь «дурным воспитанием», «безобразным состоянием общества» и иными внешними причинами. «Все люди, —
заявляет он Одинцовой, — друг на друга похожи как телом, так и
душой; у каждого из нас мозг, селезенка, сердце, легкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те
же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат». И не
в качестве союзника немецкого естествоиспытателя и физиолога
Людвига Бюхнера (это его книгу «Stoff und Kraft» — «Материя и
сила» он рекомендует «на первый случай» Николаю Петровичу
вместо чтения Пушкина), подменившего психологию и челове-
134
ческую духовность физиологией, хотя Базаров и относит даже
честность к ощущениям.
В этих и подобных им случаях Базаров скорее вызывает у своих
слушателей недоумение («Васька, слышь, — как бы отвечает ему
крестьянский мальчишка, — барин говорит, что мы с тобой те же
лягушки. Чудно»), а то и законную иронию (например, у Николая Петровича, который, прочитав «пресловутую брошюру Бюхнера», заметил: «Либо я глуп, либо все это вздор»), чем утверждает
новое целостное воззрение на мир. Между тем сила Базарова как
мыслителя в обладании миропониманием именно этого типа.
И это не что иное, как позитивизм.
Последнее понятие на страницах «Отцов и детей» непосред-
ственно не упомянуто ни разу. Но следует помнить, что как особое идейное течение позитивизм (от лат. positivus — положительный) оформился в Западной Европе с публикацией знаменитого
труда его основателя Огюста Конта «Курс позитивной философии» (1830—1842). И по меньшей мере с начала 1847 г., когда
контианство активно обсуждается в переписке Белинского, был
хорошо известен Тургеневу. С этого же года Конт устраивает в Париже ряд конференций и конгрессов, способствующих широкой
пропаганде его идей и распространению их в Великобритании
(Дж. Милль, Г. Сненсер), в США, а также и в России (Д.И. Писарев, Н.К. Михайловский, П.Л. Лавров и др.).
Пафос позитивизма как способа познания мира (и действова-
ния в нем) определялся его принципиальной оппозицией к метафизической (прежде всего — немецкой классической) философии с ее потусторонними и априорными (трансцендентальными)
первопричинами всего сущего (Божеством, Мировой Душой, Абсолютной Идеей) и противопоставлением ей знаний (при этом и
в их возможном синтезе), открытых конкретными отраслями науки, в особенности экспериментальным естествознанием и социологией. Претензия «гегелистов» (в широком смысле слова)
на обладание истиной абсолютной у позитивистов сменилась
утверждением совокупности истин относительных; мышление
отвлеченно-умозрительное — основанным на анализе фактов,
положительным; идеализм — «реализмом»; Бог (или Мировая
Душа, Абсолютная Идея) — апофеозом Человечества и Человеч-
4
ности
. В последнем случае О. Конт объективно смыкался с
Л. Фейербахом как автором атеистической «Сущности христианства» увидевшей свет, кстати, в том же 1842 г., что и последние
4
Конт О. Призыв к консерваторам. Цит. по: Любак де Анри. Драма атеисти-
ческого гуманизма. Милан; Москва, 1997. С. 121.
135
части «Курса позитивной философии». Вообще в своей антиметафизической направленности позитивизм оказался своеобразным катализатором и синтезатором соответствующих тенденций
в послегегелевской философской и естественно-научной мысли
Европы, а также и в настроениях немалой части ее молодого поколения. Как свидетельствовал, например, Джузеппе Мадзини,
новая молодежь «отвергает Бога <…> веру в некий закон разумного промысла, отвергает все великое, прекрасное, святое в этом
мире, всю подвижническую традицию великих религиозных
мыслителей, от Прометея до Христа, от Сократа до Кеплера,
чтобы преклониться перед Контом, Бюхнером…»
5
.
В России в качестве необходимой «реакции теологическому
вмешательству в науку», стремящейся (насколько успешно — это
другой вопрос) освободить ее «от признаков трансцендентализма
и th
éologie (богопознания. — В.Н.), показать границы ума, в кото-
рых его деятельность плодотворна, оторвать его навсегда от всего
фантастического и мистического…», рассматривает контианство
в письме от 17 февраля 1847 г. В.П. Боткину уже Белинский
6
.
Бранным в его устах словом «романтизм» — в значении
«гниль», «чепуха» — аттестует отвлеченно-метафизическую философию («Куда нам до этих отвлеченностей») в споре с Павлом
Петровичем Кирсановым и тургеневский Базаров, называющий
себя Одинцовой, пусть и не без некоторой иронии, «человеком
положительным». И действительно, в основе своей мировоззренческой позиции он не эклектик, взявший понемногу у Л. Фейербаха, Л. Бюхнера, Макса Штирнера или Н. Добролюбова, а мыслитель системный, на что проницательно указал в своей разборе
«Отцов и детей» еще М.Н. Катков. Ведь Базаров «вовсе не о том
хлопочет, чтобы стать специалистом по той или другой части; он
занимается естественными науками более в качестве мудреца,
в интересе первых причин и сущности вещей. Он потому занимается этими науками, что они, по его мнению, прямо ведут
к решению вопросов об этих первых причинах. Он уже заранее
уверен, что естественные науки ведут к отрицательному решению этих вопросов, и они ему нужны как орудие уничтожения
предрассудков и для вразумления людей в той вдохновительной
истине, что никаких первых причин не имеется…»
7
. С Базаро-
вым, считал Катков, в Россию пожаловал «дух нового времени,
5
Цит. по: Любак де Анри. Драма атеистического гуманизма. С. 152.
6
Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953—1959. Т. 12. С. 329.
7
Катков М.Н. О нашем нигилизме по поводу романа Тургенева // Антология
по истории русской критики второй половины ХIХ века. Составитель Мария
Рев. Budapest, 1993. С. 46.
136
завоевывающий себе одну область за другой», — это «дух исследования, <…> положительного знания»
8
. За признание главного
героя «Отцов и детей» позитивистом говорит и восприятие его
Д.И. Писаревым (а также А. Герценом и кн. П. Кропоткиным)
как идеологом русского «реализма» и «опытного» знания, т.е.
преломленного с учетом условий и насущных задач русского общества 1860-х гг. контианства. В статьях «Базаров» (1862), «Реалисты» (1864), «Мыслящий пролетариат» (1865) Писарев, в отличие от деятелей «Современника», тургеневского «демократа» не
принявших, дал апологетическую оценку воззрений Базарова и
в дальнейшем лишь сожалел, что Тургенев в своем творчестве
к герою подобного типа не возвращался. Но — и это важно помнить — Базаров позитивист не в узкофилософском, а в том обширном культурологическом смысле, которое данное идейное
движение приобрело и у Писарева, и у большинства разделявших его российских «шестидесятников».
Итак, в своей основе конкретно-исторический конфликт
«Отцов и детей» состоит в противоборстве полярно несхожих
миропониманий: метафизического, свойственного Кирсановым
как «людям сороковых годов», и позитивистского, отличающего
Базарова как человека годов шестидесятых.
В качестве «реалиста» Базаров в корне отвергает исповедуемую его антагонистами метафизику и мистику любви, природы,
искусства, российского народа, а также пессимистический тезис
о бессилии личности как перед косными общественными обстоятельствами («средой»), так и неподвластными ей законами бытия.
«Базаров, — говорит романист, — был великий охотник до
женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном,
или, как он выражался, романтическом, называл белибердой,
непростительной дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде
уродства или болезни и не однажды выражал свое удивление: почему не посадили в желтый дом Тоггенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами?» (7, с. 87). В ответ на рассказанную ему
историю любви Павла Петровича к княгине Р. он возмущенно
заявляет: «И что за таинственные отношения между мужчиной
и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения»
(7, с. 34). Ссылаясь на данные научного опыта («Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться <…> загадочному
взгляду?») Базаров-теоретик начисто отказывает любви в каких
бы то ни было высших устремлениях, тайнах и трагических значениях, ограничивая ее лишь физическим влечением полов друг
8
Там же. С 47.
137
к другу. «Нравится тебе женщина, — говаривал он, — старайся
добиться толку; а нельзя — ну, не надо, отвернись — земля не
клином сошлась».
В статье о «Записках охотника» мы цитировали знаменитое
стихотворение Ф.И. Тютчева: «Не то, что мните вы, природа; /
Не слепок, не бездушный лик — / В ней есть душа, в ней есть
свобода, / В ней есть любовь, в ней есть язык…» и т.д. Восходящее к «натурфилософии» Ф. Шеллинга, оно поэтически воплотило метафизическое восприятие природы как цельного, живого
организма — «самостоятельной реальности», проникнутой особой гармонией отдельного и целого. Разделяемое Тургеневым,
героями его новелл 1850-х гг., оно в «Отцах и детях» обусловило и
«сочувствие» с природой таких оппонентов Базарова, как Николай Петрович Кирсанов и Аркадий. Между тем сам он, пытающий природу «анатомическим ножом» (С. Раич) и постигающий
внутренние процессы ее созданий через микроскоп, видит в ней
лишь механистическое единство разнороднейших существ и явлений, а также средство для утилитарных человеческих целей.
На вопрос Аркадия «И природа пустяки?» Базаров отвечает:
«…пустяки в том значении, в каком ты ее понимаешь. Природа
не храм, а мастерская, и человек в ней работник» (7, с. 43. Курсив
наш. — В.Н.).
Чужд герой «Отцов и детей» и метафизической апологии искусства, обусловленной его трактовкой в немецкой классической
эстетике. Согласно ей, художник (писатель, живописец, музыкант
и т.д.) не просто подражает или отражает окружающую его реальность, а силой «творящей фантазии» (Белинский) созидает реальность эстетическую, призванную гармонически объединить
несовместимые в практическом бытии человека его материальные устремления с духовными, относительные (конечные) —
с абсолютными (вечными), действительность — с ее идеалом.
И тем самым в рамках эстетического переживания художественного произведения примирить читателя, зрителя, слушателя
с существующей несовершенной жизнью. Однако «положительно»
мыслящий Базаров не признает ни абсолютно-вечных духовных
начал бытия, ни потребности личности в них. «Скажите, — спрашивает его Одинцова, — отчего, даже когда мы наслаждаемся,
например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то
безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным
счастием, то есть таким, которым мы сами обладаем? <…> Или
вы, может быть, ничего подобного не ощущаете?» (7, с. 96). «Вы
знаете поговорку, — возражает на это Базаров: — “Там хорошо,
138
где нас нет”… А мне в голову, точно, такие мысли не приходят»
(7, c. 96).
Отрицая метафизическое начало и в искусстве, Базаров в духе
русского «разрушителя эстетики» Д. Писарева измеряет его мерой прямой пользы, которую из него можно извлечь. Но при таком подходе к нему и «Рафаэль гроша медного не стоит…», а «порядочный химик (врач, анатом, физиолог и т.п. — В.Н.) в двадцать
раз полезнее всякого поэта», будь он и сам Пушкин.
Уже герой тургеневского «Фауста» приходил к выводу о не-
одолимой зависимости личности от «тайной игры судьбы, которые мы, слепые, величаем случаем». «Мы все, — заключал он, —
должны смириться и преклонить головы перед Неведомым».
В «Отцах и детях» «во власти» тех же «тайных, для нее самой неведомых сил» пребывала, как мы помним, княгиня Р., которая то
пренебрегала ими и тогда «с увлечением предавалась всякого
рода удовольствиям», то, пытаясь, очевидно, смягчить их, «по
ночам плакала и молилась <…> или сидела, вся бледная и холодная, над псалтырем». Но не умолив эти силы и не покорившись
им, безвременно «скончалась <…> в состоянии, близком к помешательству» (7, с. 30, 32). Позицию полного и осознанного смирения перед ними занял, однако, в итоге своей несчастной любви
к княгине Павел Петрович Кирсанов.
Совершенно иначе решает вопрос об отношении человека и
любых обстоятельств до исхода его романа с Одинцовой Базаров.
«А что касается до времени, — гордо заявляет он, — отчего я от
него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня» (7, с. 34).
Здесь «время» — не только совокупность социальных, материальных, бытовых условий жизни, словом, среда в конкретноисторическом смысле этого понятия. Ведь Базаров отвергает и
Бога, следовательно, и сомасштабные ему сверхреальные силы
(Провидение, Рок, Судьбу), на место которых ставит Человека и
человеческую волю, в данном случае — собственную. Уже Павел
Петрович не без оснований говорил о «почти сатанинской» гордости своего оппонента. Позднее «вся бездонная пропасть базаровского самолюбия» открывается и Аркадию Кирсанову. Именно
в тот момент, когда в ответ на слова Базарова «Ситниковы нам необходимы. <…> Не богам же <…> горшки обжигать!» он подумал:
«Мы, стало быть, с тобою боги? То есть ты бог, а олух уж не я ли?».
Мы уже приводили суждения Базарова о русском народе, для
последнего явно не лестные. Но причина их все-таки не в презрении этого героя к народу, от которого он не отделяет и себя
(«Да <…> — он русский, а разве я сам не русский?»), а в отрицании им той народной таинственности, на которой настаивает
139
в этот момент метафизик Павел Кирсанов, утверждая: «Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит
предания, он — патриархальный, он не может жить без веры»
(7, с. 49. Курсив наш. — В.Н.). Для Базарова люди из народа, как
и наемные крестьяне на «ферме» Николая Петровича, могут быть
толковыми и глупыми, «отъявленными ленивцами» и смышлеными тружениками, но никакой загадки он в них до определенной поры не видит.
Основоположники позитивизма считали его той «истинной
философией», которая одна «в силах освободить нас, то есть подчинить нас неизменным и постижимым законам, что освобож-
9
дает от всякого личного владычества и подчинения»
. Из убеждения в том, что все в мире постижимо, объяснимо и подвластно
человеку, исходит в своем миропонимании и Базаров.
Неколебимая уверенность главного героя «Отцов и детей»
в своей правоте объясняет и его очевидное для читателя идейное,
а с ним и психологическое превосходство над хозяевами Марьина,
в особенности Павлом Петровичем. Не Базаров, а Кирсановстарший раздражается в спорах с оппонентом, признаваясь, что
возненавидел «этого лекаришку». Он же, подозревая, «что Базаров не уважает его, что он едва не презирает его — его, Павла
Кирсанова», в своем уязвленном самолюбии честит противника
«нахалом, циником, плебеем» и «шарлатаном», который «и в физике недалеко ушел». И, напротив, Базаров, а не Павел Петрович
владеет ситуацией во время их уже физического поединка —
дуэли на десяти шагах, где Базаров, впервые взявший пистолет
в руки, одерживает верх над славившимся в молодости «ловкостью
и смелостью» офицером, так как без промаха отвечает на выстрел
промахнувшегося противника, вынужденного к тому же прибегнуть к его врачебной помощи.
Идейная победа позитивиста-шестидесятника над метафизиком сороковых годов явилась, заслугой, впрочем, не только главного героя романа. Тут сказалась немалая солидарность с ним и
самого Тургенева, специально подчеркнувшего в статье «По поводу “Отцов и детей”», что, «за исключением воззрений Базарова
на художество», он «разделяет почти все его убеждения». Вне
сомнения, совершенно искреннее, это признание вполне понятно
в свете важнейшего противоречия всего тургеневского творчества. Автору лиро-эпической поэмы «Андрей» (1846), рассказа
«Гамлет Щигровского уезда» (1849), философско-психологиче-
9
Тиме Г.А. Немецкая литературно-философская мысль в контексте творче-
ства И.С. Тургенева. С. 76.
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]