Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
(«Арап Петра Великого», «Роман в письмах», «Рославлев»). Как
в 1831 г. констатировал поэт, «словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограничена… В прозе имеем
мы только “Историю Карамзина”; первые два иль три романа
появились два или три года назад» (VIII, I, 150). Под первыми
отечественными романами Пушкин скорее всего подразумевает
«Евгения, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества» (1799—1801) А.Е. Измайлова, «Российский Жилблаз,
или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (1814)
В.Т. Нарежного и «Иван Выжигин» (1829) Ф.В. Булгарина — произведения, базирующиеся на риторической основе и нравоучи-
тельно-дидактические по смыслу и цели.
Если первый («условленный, избранный») из двух исходных
стилей «Онегина» в его современной редукции Пушкин «заимствовал», как говорилось ранее, из «новейших элегий», то главным резервом второго («обыкновенного», приближенного к разговорному) могла быть также не проза, где подобный стиль
считался «низким», а опять-таки русская поэзия — в той ее части,
которую образовали басни И.А. Крылова (вспомним крыловскую
реминисценцию «Мой дядя самых честных правил…» в начале
«Онегина») и А.Е. Измайлова, «колкие» комедии А.А. Шаховского, «Притворную неверность» и «Горе от ума» А.С. Грибоедова.
Лишь в рамках стихотворной речи входило в «Онегин» и раз-
норечие эпохи, наличие которого составляет, согласно М.М. Бахтину, важнейший признак художественного романа.
Русский допушкинский роман «факт разноречия и разноязы-
57
еще практически игнорирует. На место разноречия он
чия»
помещает «чужое слово» (М. Бахтин), т.е. слово не авторское, неравнозначное авторскому и выполняющее в произведении роль
языковой эмблемы какой-то негосподствующей социальной
группы (такова, например, речь подъячего — отца Развратина
в «Евгении…» А. Измайлова), профессии (таковы повторяемые и
графически выделенные в тексте словечки капитан-исправника
Штыкова и некоторых других персонажей в «Иване Выжигине»
Ф. Булгарина) или отдельного культурного слоя (такова, например, речь старшего Негодяева в романе Измайлова).
Дело в том, что и сам этот роман складывался в условиях еще
достаточной монолитности феодально-патриархального общежития с иерархическими, но внутренне замкнутыми сословиями
и централизованным (ориентированным на государственно-дво-
57
Бахтин М.М. Слово в романе // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эсте-
тики. С. 179.
61
рянскую норму) литературно-речевым сознанием «с его непре-
58
рекаемо авторитетным единым языком»
. Лишь с кризисом и
разложением этой социальной структуры и ее единых языковых
норм происходит та «децентрализация словесно-идеологического
59
мира»
, которая открывает для литературы стихию разноречия
в качестве компонента, уже равноправного с авторской речью.
В русской литературе это произошло не ранее пушкинского
«Онегина» и, в сущности, только в нем.
«Белинский, — писал М. Бахтин, — назвал роман Пушкина
“энциклопедией русской жизни”. И это не немая вещно-бытовая энциклопедия. Русская жизнь говорит здесь всеми своими
голосами, всеми языками и стилями эпохи. <…> Язык автора
стремится преодолеть поверхностную “литературность” отмирающих, устаревших стилей и модных литературно-направленческих языков и обновиться за счет существенных элементов на-
60
родного языка…»
.
Непосредственно разноязычие входит в пушкинский роман
61
через новаторскую «внутренне-диалогизированную»
двуголосую
речь повествователя как речь, возникающую в итоге «слияния,
62
переплетения голоса автора и голоса персонажа»
. Вот два ее
примера. «Давно ее воображенье, / Сгорая негой и тоской, / Алкало пищи роковой» (3, VII), — говорит Пушкин о Татьяне Лариной, и в последнем стихе явственно слышна интенция, самая
фразеология начитанной героини (ср. строки из ее письма к Онегину: «То в высшем суждено совете… / То воля неба: я твоя…».
Или: «Но так и быть! Судьбу мою / Отныне я тебе вручаю…»). Рассказывая о въезде Лариных в Москву («Прощай, свидетель падшей
славы, / Петровский замок. Ну! не стой, / Пошел…». 7, ХХХVIII),
романист вплетает в нетерпеливый возглас персонажа («Ну, не
стой…») и собственный голос («Прощай, свидетель…»).
Двуголосую повествовательную речь «Онегина», открытую,
благодаря ее интонационной и семантической гибкости, любому
и всем стилям эпохи, уже по этой причине можно считать стиле-
вым стержнем романа, обусловливающим его стилистическое
своеобразие и единство. И здесь мы не можем согласиться с
М. Бахтиным (и следующим за ним С.Г. Бочаровым), полагаю-
58
Там же.
59
Там же.
60
Бахтин М.М. Из предыстории романного слова // Бахтин М.М. Вопросы
литературы и эстетики. С. 146.
61
Там же.
62
Кожинов В.В. Происхождение романа. С. 384.
62
щим, что «единого языка и стиля» в «Онегине» нет63. Не входя
в специальную полемику по этому вопросу, заметим все же, что
стилистическая неповторимость пушкинского романа является
фактом уже потому, что неизменно ощущалась как читателем,
легко отличающим «Онегина» от, например, пушкинской «Полтавы» или «Медного Всадника», так и поэтами последующих поколений. «Пишу Онегина размером», — скажет Лермонтов в посвящении «Тамбовской казначейши», подразумевая, конечно,
не просто метр, но общий колорит и структуру онегинской речи.
В 1947 г. белорус Якуб Колас возродит их в своей, по жизненному
материалу весьма далекой от пушкинского романа «Хате рыбака».
Русская допушкинская проза (роман), в том числе и «лучшая»
на фоне иных ее разновидностей проза Карамзина, по существу,
не знала двуголосого, внутренне-диалогизированного слова.
Определенную тенденцию к нему можно обнаружить лишь в измайловском «Евгении…», отдельные повествовательные фрагменты которого (прежде всего рассказ о незадачливых фобласовских
предприятиях героя, одураченного более ловкими партнерами)
отличаются и авторской иронией, и подлинным комизмом, а
также в «Пересмешнике, или Словенских сказках» (1776) М.Д. Чулкова, где словесная двуголосость определялась уже пародийной
ориентацией автора на «высокий» классицистический стиль.
В своей господствующей форме русское прозаическое повествование было прямым авторским словом — дидактическим (скажем, в булгаринском «Иване Выжигине») или патетическим
64
, в его
архаическом (радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву») или сентиментальном вариантах (проза карамзинистов).
И снова создатель «Онегина» должен был неизбежно обратить
свой взор прежде всего к русскому стихотворно-поэтическому
наследию, непосредственно — к его чреватым потенциальным
двуголосием «серьезно-смеховым» и пародийным явлениям в роде
«Опасного соседа» В.Л. Пушкина, «Видения на брегах Леты»
К. Батюшкова, а через них и к травестийно-комической поэме
В. Майкова «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771), всегда высоко ценимой Пушкиным.
63
Бахтин М.М. Из предыстории романного слова. С. 415.
64
Характеризуя, в частности, эту разновидность прямого авторского слова,
М. Бахтин пишет: «Где бы ни появилось прямое авторское слово, его природа
остается неизменной: говорящий (автор) становится в условную позу судьи,
проповедника, учителя и т.п. или его слово полемически апеллирует к непосредственному, никакими идеологическими предрассудками незамутненному впечатлению от предмета и жизни» (Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики.
С. 210).
63
* * *
Итак, как сотворение неизвестной предшествующей русской
литературе «поэзии жизни», так и отражение свойственного новому «веку» языкового и стилевого разноречия, наконец, рождение двуголосого повествовательного слова, осуществленные
Пушкиным в «Евгении Онегине», требовали в нем именно стихов, конечно же, в свой черед новаторского семантического и
интонационного строя. Весьма значимую роль сыграла в этом
и четвертая причина одновременно субъективно-творческого и
объективно-закономерного характера.
Дело в том, что «Евгений Онегин» поначалу возникал и почти
до конца первой главы (до строфы ХLV) оставался не столько романом, сколько травести байронической поэмы, именно той,
к которой двумя годами ранее восходил и пушкинский «Кавказский пленник». Это «Паломничество Чайльд-Гарольда».
Всестороннее обоснование данного утверждения нуждается
в специальном исследовании, здесь невозможном. Наша аргументация, по-видимому, не устранит его гипотетичности в глазах
читателя. Заметим, однако, что и гипотезы нужны науке не меньше, чем аксиомы.
Закачивая первую главу своего романа, Пушкин заявлял:
Пересмотрел всё это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Думаем, поэт не смог бы исправить — по крайней мере до завершения произведения (именно — «Отрывками из путешествия
Онегина») — эти противоречия, если бы того и пожелал, ибо
противоречия эти совсем не частного рода. В самом деле: герой
конца первой главы и глав последующих разительно отличается
от него же всех предшествующих строф. Каков тут Онегин? Это
«молодой повеса» (1, II), «мод воспитанник примерный» (1, ХХIII),
«проказник» (1, ХV), «забав и роскоши дитя» (1, ХХХV), умеющий лицемерить не только с «кокетками записными», но и перед лицом смерти, и еще нимало не напоминающий человека
с «невольною преданностью» мечтам» и «резким, охлажденным
умом», размышляющего с Ленским о «плодах наук, добре и зле, и
предрассудках вековых, и гроба тайнах роковых», способного бережно отнестись к чувству Татьяны («Вы, — скажет она позднее,
поступили благородно…». 8, ХLIII) и «всем сердцем» полюбить
чистого, пусть и восторженного юношу и испытать потрясение,
а затем муки совести после его гибели.
64
Возникшее в конце первой романной главы указание на ори-
гинальность Онегина с его «неподражательной странностью» отделено от предшествующих строф графическим пропуском (отсутствуют ХХХI, ХL, ХLХ строфы), и этот временной разрыв
в повествовании совершенно необходим «для обоснования изме-
65
нений в характере героя»
. Ведь эти изменения, в последующих
строфах закрепленные и умноженные, означали, что Онегин из
66
человека «петербургского», светского
превращался в «совре-
менного человека», в образ скитальца, для которого, как верно
67
заметил Ю. Лотман, «“своего” пространства нет вообще»
.
Кем же в качестве литературного характера был Онегин в ос-
новной части первой главы? И чем явилась эта ее часть? Правильно ответить на эти вопросы возможно лишь с учетом того
принципиального спора с Байроном, который с начала 1820-х гг.
вел Пушкин, уже предчувствующий необходимость новой, небайронической, поэзии и в то же время нащупывающий ее инакую природу именно в полемике с поэзией (поэмой) байронической, в эту пору господствующей. Это важнейшее обстоятельство
делало Пушкина, в начале его работы над «Онегиным», не зависящим от Байрона, а умышленно на него ориентированным.
И непосредственно — на «Паломничество Чайльд-Гарольда»,
поэму, читанную Пушкиным как раз в период работы над первой
главой «Онегина» и названную Байроном «самым большим, самым богатым мыслями и наиболее широким по охвату» из его
68
произведений»
. Из всех сочинений знаменитого английского
поэта наиболее высоко ценил «Паломничество…» и Пушкин.
Контекст этой поэмы в первой главе «Онегина» присутствует
не только благодаря открытым параллелям Чайльд-Гарольда
с пушкинским героем (в строфах ХХХVII—ХХХХVIII, в примечаниях к роману) или в весьма прозрачных для образованного
читателя ассоциациях (например, в строфах ХLVIII, ХLIV—LI),
он задан самой внутренней хронологией главы. По подсчетам
Ю. Лотмана, Онегин оканчивает «ученье» и выходит в свет
в 1811—1812 гг., т.е. когда Байрон начинает свою поэму и действие в ней; последующие «восемь лет» (1, IХ) Онегин «убивает»
65
Лотман Ю.М. Комментарий к «Евгению Онегину». С. 166.
66
Издание первой главы в 1825 г. имело помету: «Посвящено брату Льву Сер-
геевичу Пушкину» (Лотман Ю.М. Комментарий к «Евгению Онегину». С. 116—
117). Впоследствии Пушкин это посвящение снял, что было продуманным решением: только в первой главе образ жизни Онегина, как и упомянутого здесь
П.П. Каверина, известного кутилы и буяна, напоминал бытовое поведение Льва
Пушкина.
67
Лотман Ю.М. Комментарий к «Евгению Онегину». С. 200.
68
Байрон Дж. Г. Избранные произведения. Алма-Ата, 1983. С. 125.
65
в свете, т.е. тогда же и столько, сколько Чайльд-Гарольд проводит
в странствиях. Начало событий в «Онегине» приходится, согласно
указанию поэта, на конец 1819 г.; Байрон закончил «Паломничество…» в 1818 г. Стало быть, пушкинский герой как бы непосредственно «сменяет» байроновского, наследуя ему и занимая его
место в европейской литературе.
Этот параллелизм, по всей очевидности, и давал основания
усматривать в первой главе «Онегина» и романтизм (Н. Раевский)
и сатиру (А. Бестужев), а самому Пушкину именовать свое новое
произведение «пестрыми строфами романтической поэмы»
(ХIII, 92).
В действительности «Онегин» и его заглавный персонаж возникали как результат всестороннего иронического переосмысления поэмы и героя Байрона. На месте «романтического образа
мятежного героя-индивидуалиста, пессимистического и разочарованного <…>, находящегося в конфликте с современным обществом»
69
, в итоге оказывался светский человек, которому «наскучил света шум <…> Измены утомить успели, Друзья и дружба
надоели» (1, ХХХVII). Благородный «английский сплин» заменялся прозаической «русской хандрой» (1, ХХХVII); бегство от
ложной цивилизации в лице английских общественных и семейных нравов в «страны рыцарства»
70
(Испанию, Грецию, Италию)
и народной героики — «путешествием» в дядину деревню за наследством умирающего.
Господствующий тон изображения Онегина в первой главе —
ирония, не столько язвительная, сколько с «оттенком веселости»
(VI, 638). Это ирония над самим героем с его «ученостью» и преданностью «науке» «страсти нежной, Которую воспел Назон»
(1, VIII), ирония над его судьями «решительными и строгими»
(1, V), ирония над читателями — «друзьями Людмилы и Руслана»
(а также, добавим, и «Кавказского пленника»), которые, как
А. Бестужев, К. Рылеев, В. Кюхельбекер, ждали от нового произведения Пушкина обращения к «тому, что колеблет душу, что ее
возвышает, что трогает русское сердце»
71
, словом, предмета высокого, героического, по меньшей мере романтически интерпретированной сатиры. «Где у меня сатира? О ней и помину нет
в Евгении Онегине»
72
, — отвечал на это Пушкин и, вопреки неко-
69
Жирмунский В. Пушкин и западные литературы // Временник пушкин-
ской комиссии. М.; Л., 1937. С. 73.
70
Байрон Дж. Г. Избранные произведения. С. 125.
71
Бестужев А.А. — Пушкину А.С. 9 марта 1825 г. // Пушкин А.С. Большое
академическое издание. Т. 13. С. 149.
72
Пушкин А.С. — Бестужеву А.А. 24 марта 1825 г. // Пушкин А.С. Полн.
собр. соч.: В 10 т. 3-е изд. Т. 10. М., 1958. С. 131.
66
торым исследователям романа, был совершенно прав. Ибо то,
что кажется в первой романной главе сатирой, на самом деле
было лишь побочным и частным результатом того травестийного
снижения впервые выведенного в «Паломничестве…» лица с его
«преждевременной старостью души» (ХIII, 52) и разочарованием
в жизни, у «петербургского молодого человека» 1819 г. не имеющих сколько-нибудь глубоких причин, следовательно, необоснованных и несерьезных, — которое целенаправленно осуществлял здесь Пушкин.
Травестирование и пародирование корифеев как форма твор-
ческого спора с ними, заметим попутно, вообще характерны для
Пушкина со времени работы над «Онегиным», так как отвечали
настоятельной потребности его самоопределения на новом для
русской, да и общеевропейской литературы пути «поэта жизни
действительной» (В. Белинский). В год отдельного издания первой главы романа Пушкин напишет «Графа Нулина», в котором
ему, по его словам, представилась «мысль пародировать историю и
Шекспира» — именно ситуацию поэмы последнего «Лукреция»
73
.
Позднее, в «Повестях Белкина» этот процесс охватит сюжетосложение, характерологию и повествование сентиментальной и
романтической повестей, а в «Капитанской дочке» — некоторые
приемы исторического романа Вальтера Скотта.
Основным средством снижения байронического героя в первой главе «Онегина» стало его последовательное и всестороннее
обытовление. В отличие от последующих глав, где самый быт
Онегина исполнился сущностных начал Рока, Идеала, Жизни,
«добрый приятель» поэта здесь изъят из бытия, в частности —
в его историческом срезе, всегда (за исключением разве поэмы
«Беппо») отчетливо присутствующем у Байрона, и фактически
без остатка погружен в сферу повседневно-заурядного времяпрепровождения, интересов и страстей. Отсюда эти вызывающие недоумения, а то и шокирующие возвышенно настроенного
читателя пригласительные «записочки», подробности ресторанного меню («К Talon помчался…». 1, ХХVI), детали модного туа-
лета («В последнем вкусе туалетном…». 1, ХХVI) и тому подобные нарочитые прозаизмы. Отсюда и довольно язвительное
бестужевское уподобление труда автора начальной главы «Онегина» вырезанию «изображения из яблочного семечка, подобно
браминам индейским»
74
.
73
Там же. Т. 7. М., 1964. С. 226.
74
Бестужев А.А. — Пушкину А.С. 9 марта 1825 г. // Пушкин А.С. Большое
академическое издание. Т. 13. С. 149.
67
В предисловии к изданию первой главы Пушкин недвусмысленно обозначил и литературный генезис господствующего здесь
приема и тона. Глава «напоминает Беппо, шуточное произведение мрачного Байрона» (VI, 638). В письме к Рылееву 25 января
1825 г. поэт значительно расширил список подобных «источников», включив в него «Неистового Роланда» Ариосто, «Гудибраса»
С. Батлера, «Орлеанскую девственницу» Вольтера, «Вер-Вера»
Ж.-Б. Грессе и «Рейнеке-Лиса» Гёте. Как мы видели ранее, в качестве резерва сниженно-разговорного стиля Пушкиным учитывалась и отечественная басенно-комедийная традиция (Крылов,
Хмельницкий, Грибоедов) рубежа 1820—1830-х гг. Все эти «источники» были использованы Пушкиным, однако, в аспекте свойственной им веселости и иронии. «Ужели хочет он, — заочно возражал поэт А. Бестужеву, — изгнать все легкое и веселое из
области поэзии?»
75
В помеченной 1813 г. дополнительной части к «Паломничеству Чайльд-Гарольда» Байрон писал: «Если бы я продолжил поэму, то образ Чайльд-Гарольда к концу углубился бы, потому что
контур, который я хотел заполнить, стал бы, за некоторыми отклонениями, портретом современного Тимона (герой трагедии
В. Шекспира «Тимон Афинский. — В.Н.) или принявшего поэтическую форму Зелуко» (заглавный персонаж романа Мура, жестокий убийца и самоубийца. — В.Н.).
Аналогичное углубление «петербургского молодого человека»
Онегина, в данном случае — в представителя нынешнего «века»
«современного человека», — намеченное уже в заключительных
строфах первой главы, произошло в дальнейшем тексте и пушкинского романа. Признание Пушкина, сделанное в конце произведения о неясности в начале работы «дали свободного романа», было совершенно точным и касалось не каких-то частных
сторон, но человеческой сущности и судьбы заглавного героя
как явления новой исторической эпохи.
Обозначив впервые в стихах «Мне нравились его черты, /
Мечтам невольная преданность…» и т.д. принципиально отличный от прежнего, серьезный и потенциально сложный облик
Онегина и впервые же сблизив его с собою («С ним подружился
я в то время». 1, ХLV), автор с этого времени развивает и сюжетно-действенно (через отношения Онегина с Ленским, Татьяной,
светом, современностью в целом) материализует этот противоречивый, чреватый неизбежным драматизмом потенциал героя
75
Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Изд. 2. Т. 10. С. 118.
68
в качестве уже лица не травестийного, а типического, т.е. порождения и знамения эпохи.
Поскольку, впрочем, основная часть первой главы и с оконча-
нием романа вошла в него в своем изначальном виде, возможность травестийного восприятия Онегина продолжала оставаться,
объясняя, например, Татьянино «Уж не пародия ли он?» (7, ХХIV).
Понимая это, Пушкин ищет способ устранить эту возможность
не какой-то запоздалой редакцией начальной главы, а итоговым
построением романа в целом. И поэт блестяще решает эту труднейшую задачу, помещая в конце произведения, уже простившись и с его героем и с читателем, дополнительный структурный
компонент — «Отрывки из путешествия Онегина».
Важнейшая особенность «Отрывков…» состоит в том, что они
столько же рассказывают о странствиях Онегина, сколько (а по
количеству строф и намного больше: соотношение здесь 14 к 5)
и о самом авторе, при этом его одесской поры («Итак я жил тогда
в Одессе…»), т.е. времени создания первой главы романа.
И эти четырнадцать «авторских» строф представляют собой
не что иное, как картину быта молодого Пушкина не просто параллельную онегинскому в первой главе, но едва ли не прямо ее
повторяющую. Сравним:
«Отрывки…»
Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю отправляюсь я.
Глядишь — и площадь запестрела.
Все оживилось; здесь и там
Бегут за делом и без дела,
Однако больше по делам.
Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Чт устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино…
Глава 1
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар.
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик…
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток;
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет…
69
Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в оперу скорей:
Там упоительный Россини,
Европы баловень — Орфей.
Волшебный край! там в стары годы,
Сатиры смелый властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин…
Но поздно. Тихо спит Одесса;
И бездыханна и тепла
Немая ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
Объемлет небо. Все молчит;
Лишь море Черное шумит.
Все было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке…
Есть в «Отрывках…» и как бы своя Истомина, которой, как и
первой, посвящено ровно семь стихов, выполненных в том же
ключе и духе, что и «истоминские»:
А ложа, где красой блистая,
Негоциантка молодая,
Самолюбива и томна,
Толпой рабов окружена?
Она и внемлет и не внемлет
И каватине, и мольбам,
И шутке с лестью пополам…
Что же означает это, вне сомнения, намеренное подобие
быта, больше того — образа автора, к тому же созданного в части
произведения, завершающей его окончательный текст, онегинскому образу первой главы? Зачем оно?
Затем, чтобы таким способом снять с образа «петербургского»
Онегина его по преимуществу травестийный смысл, устраняя
тем самым и резкое противоречие этого героя его последующему
смыслу и значению. Уподобляя автора романа Онегину, Пушкин
как бы «заземлял» первого и одновременно «поднимал» последнего через сближение с собою, акцентируя в его начальном нравственном и интеллектуальном портрете уже не травестийно-заемные, а самобытно-сущностные свойства и черты.
«Отрывки из путешествия Онегина» были отделены от предшествующего текста романа смысловой паузой в виде «Примечаний к “Евгению Онегину”», и пауза эта как бы повторяет семантический зазор, возникший между первой и семью дальнейшими
главами произведения. «Отрывки…» заставляли читателя снова
вспомнить и о «Паломничестве Чайльд-Гарольда», однако теперь
это напоминание оттеняло и подчеркивало не пародийное подобие Онегина герою Байрона, а его качественное отличие от последнего. Этому, в частности, способствовало и помещенное
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]