Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
скромного товарища: «Он как будто только теперь понял всю эту
тревогу и узнал, отчего сошел с ума его бедный, не вынесший
своего счастья Вася» (2, 48).
Итак, у Буткова бедный человек полностью обусловлен (де-
терминирован) внешними условиями его жизни (материальным
состоянием, чином, мундиром и т.д.), определяющими и самые
его характер, психологию, судьбу. Он, по выражению М. Бахтина,
«овнешнен», окончательно завершен и несвободен. Как показывает повесть «Слабое сердце», для Достоевского такое понимание «маленького человека» совершенно неприемлемо. Вступив
с его традиционной трактовкой в прямой творческий спор, писатель открывает в сходном герое индивидуальную тайну — залог
его человеческой неисчерпаемости и внутренней свободы. И тем
самым персональной суверенности.
Новаторской подход к изображению «маленького человека»
характерен и для романа «Бедные люди», которым он блестяще
дебютировал в русской литературе. Уже в нем писатель не столько
последователь очеркистов и нравописателей «натуральной школы», сколько их оппонент.
Новое в «Бедных людях» возникает на уровне самого жизнен-
ного материала, традиционного лишь на первый взгляд. Обильно
черпая у авторов физиологических очерков там, где дело касалось
бытовых условий его героев и внешней обстановки романных
событий, Достоевский вместе с тем вносит в эти реалии существенно значимые акценты. Например, в это описание очередного жилища Макара Алексеевича Девушкина: «Ну, в какую же
я трущобу попал, Варвара Алексеевна! Ну, уж квартира! <…> Вообразите, примерно, длинный коридор, совершенно темный и нечистый. По правую его руку будет глухая стена, а по левую все
двери да двери, точно нумера… Ну, вот и нанимают эти нумера, а
в них по одной комнатке в каждом; живут в одной и по двое, и
по трое. Порядку не спрашивайте — Ноев ковчег!» (1, с. 16. Курсив наш. — В.Н.).
Петербургская трущоба, так хорошо, казалось бы, знакомая
читателям 1840-х гг. по «Петербургским углам» Н. Некрасова
и «Петербургским шарманщикам» Д. Григоровича (оба очерка
вошли в «Физиологию Петербурга», 1845), а также по рассказам
Я. Буткова из его «Петербургских вершин» (1846), преображается
у Достоевского в метонимию общепетербургского и даже всечеловеческого общежития. Заметьте: в этом «Ноевом ковчеге»
представлены едва ли не все массовые национальности и специальности северной российской столицы — окна в Европу: «Чи-
новник один есть (он где-то по литературной части), человек на-
241
читанный: и о Гомере, и о Брамбеусе, и о разных у них там
сочинениях говорит, обо всем говорит, — умный человек. Два
офицера живут и все в карты играют. Мичман живет, англичанин-
учитель живет. <…> Хозяйка наша, — очень маленькая и не-
чистая старушонка, — целый день в туфлях да шлафроке ходит и
целый день все кричит на Терезу» (1, с. 16. Курсив наш. — В.Н.).
Уже Белинский, говоря о «Бедных людях», проницательно
заметил, что их автор «первым же произведением своим резко
отделился от всей толпы наших писателей, более или менее обязанных Гоголю направлением и характером своего таланта»
11
.
Чем же?
Самим пониманием бедного человека. «Многие могут подумать, — писал Белинский, — что в лице Девушкина автор хотел
изобразить человека, у которого ум и способности придавлены,
приплюснуты жизнью. Была бы большая ошибка так думать»
12
.
Действительно, в качестве человека, погруженного и растворенного в материально-внешних проблемах своего существования, словом, тождественного своему социально-бытовому
«состоянию» (среде), бедняк выступал (порой с авторским сочувствием, но чаще комически) и в «Петербургском дворнике» и
«Денщике» В. Даля, и в «Петербургской стороне» Е. Гребенки,
и в «Петербургском фельетонисте» И. Панаева. И оказывался не
столько индивидуально-неповторимым лицом, сколько олице-
творением окружающих и сопровождающих его обстоятельств.
Между тем для Достоевского это видение маленького человека — уже предмет язвительной иронии. Автор «Бедных людей»
вводит в число их действующих лиц и писателя-очеркиста (это
его Макар Алексеевич именует «чиновником по литературной
части») со значащей фамилией Ратазяев, т.е. литератор-ротозей,
понимающий вещи грубо и примитивно.
В пределах романа Достоевского Ратазяев как бы создает свою
версию (свой «роман») отношений Девушкина и Варвары Алексеевны Доброселовой, превращая Макара Алексеевича в мелкочиновного Ловеласа, а чувства этих людей — в некий стереотип
бедняцкой любви. Но вспомним, какое негодование, даже ярость
вызывает у кроткого Макара Девушкина слух о том, что Ратазяев
(или подобные ему писаки) собирается «в литературу свою поместить» «всю частную <…> жизнь» (1, с. 70, 69) главных персонажей «Бедных людей».
11
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 553—554.
12
Там же.
242
Называя этих писак «пачкунами» и «пасквилянтами» (т.е.
клеветниками), Девушкин отлично улавливает основной порок
«физиологов» и нравописателей «натуральной школы» —
«овнешнение» (М. Бахтин) и тем самым обезличивание изображаемого ими «маленького человека». «Уж у бедного человека, по
ихнему, — возмущается он, — все наизнанку должно быть; что уж
у него ничего не должно быть заветного, там амбиции какой-нибудь ни-ни-ни!» (1, с. 68). А ведь Девушкин еще в своем первом
письме к Вареньке, говоря «я себе от всех особняком, помаленьку
живу», сразу же выделил себя из безликой бедняцкой массы.
Понятия «особняк» («сам по себе») и «обособление» в даль-
нейшем творчестве Достоевского обретут сложный смысл, вбирая
в себя и значение поведения асоциального или даже антисоциального, грозящего обществу распадом на отдельные человеческие атомы. Но в устах героя «Бедных людей» это и синоним и
защита неповторимости его человеческой индивидуальности.
Сам Достоевский вносит в понятие «бедные люди» принци-
пиальный семантический акцент, смещая основное читательское внимание с социального «разряда» своих персонажей (не
богатые, не состоятельные, а «бедные») на их принадлежность
к «людям», т.е. всему роду человеческому и тому Ноеву ковчегу,
которым человечество однажды спаслось. Читатель романа должен был проникнуться к его героям не просто состраданием и
жалостью (ведь эти чувства, замечал писатель, не исключают
презрения к вызвавшему их), но разглядеть в них персональную
характерность и тем самым человеческое равенство себе.
Равными другим людям хотят видеть себя и Девушкин с Доб-
роселовой. Но в каком смысле? Может быть, герои Достоевского
желают равенства социального и не мирятся со своей сословно-иерархической малостью? Нечто подобное протесту такого
рода прорывается у Девушкина, когда он размышляет о горестном положении любимой им Вареньки Доброселовой, — скажем, в этом обращении к ней, навеянном зрелищем блеска и роскоши обитателей Невского проспекта: «Отчего Вы, Варенька,
такая несчастная? Ангельчик мой! <…> Вы у меня добрая, прекрасная, ученая; отчего же вам такая злая судьба выпадает на
долю? Отчего это все так случается, что вот хороший-то человек
в запустении находится, а к другому кому счастье само напрашивается? Знаю, знаю, маточка, что нехорошо это думать, что это
вольнодумство; но по искренности, по правде-истине, зачем одному еще в чреве матери прокаркнула счастье ворона-судьба, а
другой из воспитательного дома на свет божий выходит? <…>
Грешно, маточка, грешно этак думать, да тут поневоле как-то
243
грех в душе лезет» (1, с. 86). «По какому праву все это делается?» —
восклицает Девушкин, когда в конце романа из Петербурга
увозят дорогую ему Вареньку.
Но все это лишь частные раздумья героя, а не отражение недовольства своим общественным положением. На деле Девушкин не только не социальный протестант, но искренний сторонник сословно-иерархического порядка, устроенного, как он
полагает, «всевышним на долю человеческую. Тому определено
быть в генеральских эполетах, этому служить титулярным советником; такому-то повелевать, а такому-то безропотно и в страхе
повиноваться. Это уже по способности человека рассчитано
<…>, а способности устроены самим богом» (1, с. 61). Свою автохарактеристику он составляет в точном соответствии с критериями и самим стилем официального аттестата на примерного
«гражданина» (т.е. верноподданного) и чиновника. Он гордится
тем, что, состоя почти тридцать лет на службе, «служит безукоризненно, поведения трезвого, в беспорядках никогда не замечен». И продолжает: «Как гражданин, считаю себя, собственным
сознанием своим, как имеющего свои недостатки, но вместе
с тем и добродетели. Уважаем начальством, и сами его превосходительство мною довольны… Всякий грешен… Но в больших поступках и продерзостях никогда не замечен, чтобы этак против
постановлений что-нибудь или в нарушение общественного
спокойствия, в этом я никогда не замечен…» (1, с. 96).
Что же значит для Девушкина быть равным другим людям?
Что, другими словами, всего дороже герою Достоевского, о чем
он неусыпно, почти болезненно заботится и что более всего страшится утратить?
Более всего хлопочет Девушкин о том, чтобы поддержать и
утвердить то, что он называет своей амбицией. Согласно Толковому словарю В. Даля, в переводе с французского слово амбиция
означает прежде всего «чувство чести, благородства» и лишь потом — «самолюбие, спесь, чванство; требование внешних знаков
уважения». В таком же порядке значений данного слова понимает его и герой «Бедных людей». И если чувство чести, т.е. своего
человеческого достоинства, у Макара Девушкина почти до конца
романа и не свободно от мнительно-самолюбивой реакции на
то, как его воспринимают окружающие (он ведь порой и чай пьет
не из собственного удовольствия, а «для людей», демонстрируя
этим свою материальную состоятельность), то жив герой Достоевского все же в первую очередь именно им. Это позволяет нам
квалифицировать амбицию Девушкина как его претензию на
личность, даже как сознание права на нее.
244
Два взаимоисключающих понятия проходят через сознание
Макара Алексеевича на протяжении романа: понятие «ветошки»
(«щепки», «подошвы») и понятие «амбиции». Нет для героя
«Бедных людей» ничего мучительней ощущения, что в нем видят
не Макара Алексеевича Девушкина персонально, а олицетворение титулярных советников, некую эмблему бедности и мелкого
чиновничества. Это и значит для него превратиться в бездушно-безликую ветошку (вещь), другим людям не интересную. Не
от бедности самой по себе страдает Девушкин, а оттого, что нищему не дано поддерживать свое человеческое достоинство и заявлять свою претензию на индивидуальную неповторимость.
Вот, пребывая в «крайне бедственном положении» (совершен-
но износились сапоги, оборвались пуговицы на древнем вицмундире), Девушкин решается просить «рублей тридцать» взаймы
у сослуживца Петра Петровича, дающего ссуды «на проценты».
Он трижды обращается к нему, но так и не получает желаемого.
Однако больше, чем отказ в ссуде, его мучает пренебрежение им
со стороны коллеги-чиновника, который сначала на его просьбу
«засмеялся», а затем, говорит Девушкин, «стал перо чинить, а
меня как будто не замечает» (1, с. 71—72). Таким же неуважением
к нему глубоко уязвлен герой и в описанной им сцене со сторожем его департамента: «Хотел было пообчиститься от грязи, да
Снегирев, сторож, сказал, что щетку испортишь, а щетка, говорит, барин, казенная. Вот они как теперь, маточка, так что я и
у этих господ чуть ли не хуже ветошки…» (1, с. 78—79). «Не деньги
меня убивают, — специально поясняет Девушкин, — а все эти
тревоги, все эти шепоты, улыбочки, шуточки» (т.е. насмешки над
ним) (1, с. 79).
Очередную нравственную пытку переживает герой «Бедных
людей», когда сослуживцы, по его словам, из него «пословицу
<…> сделали, — до сапогов, до мундира, до волос, до фигуры»
его «добрались: все не по них, все переделать нужно!» (1, с. 47).
Другими словами, когда его из Макара Алексеевича Девушкина
преображают в пословичного бедного Макара, на которого все
шишки валятся, т.е. в анонимно-собирательный «персонаж»,
подходящий — по причине своей безликости — ко всем и всяким
беднякам. Но герой Достоевского никоим образом не согласен
быть Макаром-анонимом.
Итак, амбиция в значении индивидуального человеческого
достоинства — вот главная ценность, а также и главная пружина,
определяющая поведение бедняка Девушкина. Амбиция — один
из лейтмотивов романа. «Конечно, я себя уронил, — говорит Девушкин, сообщая Доброселовой об унизительном окончании его
245
попытки наказать офицера, сделавшего Вареньке “недостойное
предложение” (в ответ на “благородное негодование” героя его
“с лестницы сбросили”), — я себя уронил и амбиция моя пострадала» (1, с. 67). «Спешу объявить вам, Варвара Алексеевна, — заявляет Макар Алексеевич в другом месте, — что амбиция моя
мне дороже всего» (1, с. 65).
Отстаивая свою индивидуальную неповторимость перед чиновниками-сослуживцами, Девушкин опирается и на соображение
о своей ценности в качестве пусть скромного, но необходимого
винтика государственно-бюрократической машины. «Я ведь, —
мысленно обращается он к своим гонителям, — и сам знаю, что
я немного делаю, что переписываю; да все-таки я этим горжусь:
я работаю, я пот проливаю. <…> Ну, слогу нет, ведь я это сам
знаю, что нет его, проклятого… Я это все знаю; да, однако же,
если бы все сочинять стали, так кто же стал бы переписывать?»
(1, с. 47—48). Когда же человеческое достоинство Макара Алексеевича унижено напрямую, указанная опора явно теряет для
него всякий смысл, и он страдает особенно сильно.
Такова ситуация, возникшая с потерей героем одного из его
черновых писем к Вареньке, и так прокомментированная им Доброселовой: «Пропал я, пропали мы оба, оба вместе, безнадежно
пропали. Моя репутация, амбиция — все потеряно!» (1, с. 79).
Как вскоре стало известно Девушкину, письмо было найдено Ратазяевым, и вечером кто-то из его приятелей прочитал его вслух.
«Матушка моя, — обращается герой романа к Вареньке, — какую
они насмешку подняли! Величали нас, хохотали, хохотали, предатели!» (1, с. 79. Курсив наш. — В.Н.). Но отчего же такой ужас
у Девушкина?
Вспомним, какое негодование охватило Пушкина, узнавшего, что его письма к жене Наталье Николаевне вскрываются и
читаются Бенкендорфом и самим Николаем I. Это и понятно:
у каждой личности есть сокровенные, только ей принадлежащие
тайны (по современной терминологии — право на неприкосновенность личной жизни); вторжение в них без ее воли равнозначно грубейшему оскорблению. Была подобная тайна и у Девушкина — его, скрываемая даже от самого себя, любовь к вдвое
младшей его Варваре Алексеевне. И вот эту тайну пустили по
рукам и сделали посмешищем. Ужас и возмущение Девушкина
передают немалый потенциал его личностного начала, попрание
которого для героя «Бедных людей» смерти подобно.
Состояние не социальной, а именно личностной смерти переживает Девушкин в кульминационной для его человеческого
становления сцене с «его превосходительством», о которой Ма-
246
кар Алексеевич сообщает Варваре Доброселовой так: «Тут уж я
чувствую, что и последние силы меня оставляют, что уж все, все
потеряно! Вся репутация потеряна, весь человек пропал!» (1, с. 92.
Курсив наш. — В.Н.). Обратим внимание: Девушкин говорит не
об утрате им своего чина титулярного советника или «жалованья», а о гибели его как человека.
Что же произошло в этой сцене? Девушкин был вызван пред
очи «его превосходительства» в связи с нужной «к спеху», но испорченной им служебной бумагой. Находясь в расстроенных
чувствах, он при переписке пропустил целую строку, и вышла
бессмыслица.
Герой входит в большой кабинет «его превосходительства» и
видит себя целиком в стоящем справа от него большом зеркале:
«так просто было отчего с ума сойти от того, что я там увидел»,
скажет он. А увидел он как бы со стороны человека не просто
малорослого и внешне непрезентабельного, в изношенном и
лоснящемся вицмундире, а искаженного страхом («Оторопел
так, что и губы трясутся и ноги трясутся». — 1, с. 92) и совершенно потерявшегося. Он узрел воистину жалкое существо, которое
не столько генералу, сколько ему самому не внушало почтения,
а, наоборот, внушало ощущение, что его, такого убогого, без малейших признаков личностного достоинства, и в самом деле
нельзя уважать. Девушкин ведь не забыл, как его недоброжелатели называли «даже и фигуру» его «неприличной» и гнушались им
(1, с. 82); сейчас же он сам себе кажется таким.
А тут еще злополучная вицмундирная пуговица, давно бол-
тавшаяся на гнилой нитке, как нарочно, обрывается, катается по
полу, а Макар Алексеевич бросается ее ловить. Эта пуговица стала последним ударом по надеждам героя поддержать свое униженное в его собственных глазах достоинство, свое лицо. «Тут
уж, — сообщает он, — я чувствую, что и последние силы меня
оставляют, что уж все, все потеряно!» (1, с. 92).
Нет, не гнев генерала (в отличие от «значительного лица» в
гоголевской «Шинели», «распекшего» Акакия Акакиевича Башмачкина и тем его совершенно потрясшего, «его превосходительство» у Достоевского, лицезрея Девушкина, расчувствовался
и даже вручил ему 100 рублей), а возникшее у самого Макара
Алексеевича сомнение в своем праве на уважение к нему — вот
что означают слова героя «Бедных людей»: тут я чувствую, что
«весь человек пропал!».
И только последовавший со стороны генерала жест призна-
ния Девушкина как человеческой «ровни себе» воскрешает его
247
буквально из мертвых. Вовсе не сто рублей (мотив одноименного
рассказа Я. Буткова), подаренные Макару Алексеевичу «его превосходительством», а рукопожатие генерала свершает у Достоевского чудо спасения-воскрешения героя «Бедных людей». «Этим, —
заявляет Девушкин, — они меня самому себе возвратили. Этим
поступком они мой дух воскресили…» (1, с. 93. Курсив наш. — В.Н.).
Итак, в чем же равенство Девушкина всем и каждому из людей? В своем самосознании он равен им не оттого, что беден вместе
со многими из них, и не оттого, что по своей родовой природе
одинаков с ними, а потому, что также неповторим, как в принципе каждый из них. Вот почему герой «Бедных людей» по-своему
бунтует против любой попытки раз навсегда определить и завершить, тем самым и нивелировать его индивидуальность, откуда
бы эта попытка ни исходила — из очерково-«физиологической»
или антропологической концепции человека, сословного общества (чиновников-сослуживцев Макара Алексеевича) или
литературы.
В романе есть сцена, в которой этот бунт Девушкина заявлен,
пожалуй, самым очевидным образом. Имеем в виду реакцию
Макара Алексеевича на гоголевскую «Шинель». Эпизод этот прекрасно прокомментировал в своей книге «Проблемы поэтики
Достоевского» (1-е изд. — 1929; 4-е — 1979) М. Бахтин. «Макар
Девушкин, — говорит исследователь, — прочитал гоголевскую
“Шинель” и был ею глубоко оскорблен лично. Он узнал себя
в Акакие Акакиевиче и был возмущен тем, что подсмотрели <…>,
разобрали и описали всю его жизнь, определили его всего раз и
навсегда, не оставили ему никаких перспектив. <…> Девушкин
увидел себя в образе героя “Шинели”, так сказать, сплошь исчисленным, измеренным и до конца определенным: вот ты весь
здесь, и ничего в тебе больше нет, и сказать о тебе больше нечего.
Он почувствовал себя безнадежно предрешенным и законченным
13
<…> и одновременно почувствовал и неправду такого подхода»
.
По Достоевскому, индивидуально-личностный пафос, упущенный из вида беллетристами «натуральной школы», есть доминирующий в поведении «современного человека», насколько
бы социально малым он ни был. В самом деле: амбиция дороже
всего и такому двойнику Девушкина, как бывший чиновник
Горшков.
Неправедно обвиненный и отданный под суд, буквально голодающий со своим семейством, Горшков невыносимо страдает,
13
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 98.
248
однако не столько от материальных тягот, сколько от урона, нанесенного его чести. И посмотрите, как на глазах меняется этот
человек, как только его человеческое достоинство было восстановлено. Он был маленький, с капелькой под носом и слезинкой
в глазах, робко входил даже к Девушкину и робко садился на краешек стула. Но вот его оправдали. «Мне даже показалось, — сообщает Девушкин Вареньке, — что он и вырос-то и выпрямился
и что у него и слезинки-то нет уже в глазах. В волнении был таком, бедный! Двух минут на месте не мог постоять <…>, садился,
вставал, опять садился, говорил бог знает что такое — говорит:
“Честь моя, честь, доброе имя, дети мои”, — и как говорил-то!
Даже заплакал. <…> Ратазяев, видно, хотел его ободрить и сказал:
“Что, батюшка, честь, когда нечего есть; деньги, батюшка, деньги
главное, вот за что бога благодарите!” — и тут же его по плечу
потрепал. Мне показалось, что Горшков обиделся, то есть не то
чтобы прямо неудовольствие выказал, а только посмотрел как-то
странно на Ратазяева да руку его с плеча своего снял» (1, с. 98).
Вернемся к главному герою романа и его нравственной эво-
люции в нем. С развитием произведения чувство, по слову Девушкина, его «собственного своего достоинства» все менее зависит от мерок иерархического общества и руководствующихся ими
людей. «Жизнь Девушкина, — констатирует Г. Пономарева, — не
укладывается в чиновничье существование… Ему дано подняться
до высокого сознания, что “сердцем и мыслями я человек”»
14
Запечатленное в последних словах героя сознание принадлежит
уже не бедному чиновнику и не человеку как той или иной социальной (государственно-бюрократической) функции. Это сознание лица, внутренне освобождающегося от всевластия над ним и
его поведением (волей) любых внешних обстоятельств и внешней реальности в целом, так как оно открывает ему ту онтологи-
ческую реальность, в которой он, как и каждый человек, «независим и самоценен» (Г. Пономарева) в качестве создания Божия.
По мере «воскрешения духа» героя «Бедных людей» (помните:
«Этим поступком они мой дух воскресили…») в Девушкине из
сословного индивида («титулярного советника», т.е., согласно
Табели о рангах, — «чиновника десятого класса») или атомизированной особи (т.е. человека «маленького» уже в смысле крайне
обособленного, без сколько-нибудь широких общественных и
иных сопряжений) по крайней мере в перспективе формируется —
на основе высшей из человеческих связей — связи с Творцом —
.
14
Пономарева Г.Б. Достоевский: Я занимаюсь этой тайной. М., 2001. С. 49.
249
собственно личность. Вот одно свидетельство тому: к концу романа Макар Алексеевич замечает, что у него (т.е. в его письмах
к Вареньке) выработался собственный стиль. А ведь стиль, сказал
Ж. Бюффон, — это неповторимый человек.
Подытожим. Уже в дебютном произведении Достоевского —
романе «Бедные люди» — была воплощена принципиально новая по отношению к очерково-нравописательной продукции
«натуральной школы» концепция «современного человека».
Суть ее не в открытии Достоевским новой человеческой сферы
или отдельных человеческих качеств. Дело в открытии, по формулировке Бахтина, «нового целостного аспекта человека»
15
—
человека как явления сложного и неисчерпаемого, социально не
ограниченного и нравственно свободного, в конечном счете суверенного.
В 1876 г. Достоевский опубликует в «Дневнике писателя» проникновенный некролог на смерть знаменитой французской романистки Жорж Санд, где в числе прочих ее достоинств отметит,
с его точки зрения, главные: во-первых, что она была «всех больше христианкой из всех своих сверстников — французских писателей», и, во-вторых, что она «верила в личность человеческую
безусловно (даже до бессмертия), возвышала и раздвигала представление о ней всю жизнь свою — в каждом своем произведении и тем самым совпадала и мыслью, и чувством своим с одной
из самых основных идей христианства, то есть с признанием человеческой личности и свободы ее…» (23, с. 37).
Оценка эта, вне сомнения, автохарактеристична. Достоевский потому так высоко ставит безусловную веру Жорж Санд
в человеческую личность, что и сам — как в равной мере художник-христианин и художник-гуманист — с самого начала своего
творчества исповедует ту же веру. Она-то и предопределила новый угол зрения Достоевского на традиционного для русской литературы «маленького человека».
По глубокому замечанию Бахтина, Достоевский уже в первый
период своего творчества «изображает не бедного человека» —
это делал Гоголь и будут делать его подражатели. Он изображает
«самосознание бедного человека»
16
и, добавим мы, его личностный потенциал. Действительно, в «Бедных людях» читатель видит
описание, говоря строго, не столько самих поступков Девушкина,
сколько осознание героем их результата для его человеческого
достоинства.
15
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 97.
16
Там же. С. 80.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]