Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
чен и бессмертен нисколько не меньше, чем тип романтика или
идеалиста, мечтателя или прагматика.
Все это не мешает ему, однако, оставаться и той разновидно-
стью маленького человека, которая в русской литературе была
осознана и художественно воплощена именно Чеховым. Гоголь и
Достоевский открыли в бедном чиновнике человека. Чехов показал, что маленький человек ничуть не меньше, чем всякий
иной, способен быть от природы чиновником.
Уже история пушкинского Самсона Вырина и его блудной,
но, в отличие от ее евангельского прототипа, так и не вернувшейся к своему отцу дочери пробуждала в душе читателя глубокое участие к «сущим мученикам четырнадцатого класса». Пафосом своей «Шинели» Гоголь провозглашал право маленького
человека на то, чтобы окружающие отнеслись к нему как брату
своему во Христе. Свое право на личность отстаивал в «Бедных
людях» маленький человек Достоевского. Герой чеховской «Смерти чиновника» помирал оттого, что не был понят и удовлетворен
в совсем ином праве — праве на пресмыкательство.
«Мысль семейная» в прозе Василия Белова
Отвечая в середине 80-х гг. на вопрос, что в настоящее время
составляет его «главную боль писателя и гражданина», В.И. Белов сказал: «Все, что касается современной семьи!».
Непосредственно современной русской семье, основам ее
лада и причинам все более усугубляющегося разлада Белов посвятил цикл небольших по объему произведений под общим названием «Воспитание по доктору Споку» (1974). Но проблема
семейно-супружеских отношений и условий, подлинных или
мнимых, их крепости — в контексте общего вопроса о непреходящих ценностях крестьянско-земледельческого жизненного
уклада и их судьбы в советский период российской деревни —
освещается Беловым и в романе «Кануны», в очерках народной
эстетики «Лад», и в повести «Привычное дело» (1966), принесшей писателю широкое признание.
Жизнь и участь главных героев «Привычного дела», колхозников-северян Ивана Африкановича и его жены Катерины, Белов
раскрывает в свете не послеоктябрьской только, а многовековой
истории отечественного земледельца. В итоге между семьей
Дрыновых и их деревенскими предками обнаруживается — как и
в драматических, так и в устойчиво положительных (и поэтических) сторонах их общественного состояния — по существу, не
столько различие, сколько капитальное сходство. Чем глубже
вникаешь в жизнь Ивана Африкановича, Катерины, их соседей,
тем настойчивее ассоциации, параллели, переклички с прошлым. Как бы подспудная семантическая грань изображаемых
ситуаций и характеров, оно вторгается в повествование уже именем и фамилией центрального персонажа. Почему именно Дрынов (от диалектного «дрын» — палка)? Не оттого ли, что в своем
колхозе этот человек не хозяин, а лишь подневольный, погоняемый начальством исполнитель? А весьма редкое у русского человека отчество — Африканович (от латинского «африканский»,
«африканец») — не роднит ли героя с теми безмерно терпеливыми
282
его предками, положение которых русские писатели XIX в. поясняли параллелью с уделом африканских негров на плантациях
американских рабовладельцев? Ведь этот смысл отчества Дрынова подтверждается и ироничным вопросом одного из соседей
героя: что, мол, он «все еще в африканских веревках»? Сказано
это в конкретной полукомической ситуации (Иван Африканович, разбуянившийся во хмелю, был связан односельчанами), но
в контексте всей повести звучит многозначительно. Вспомним,
что за свой труд Дрынов получает 10—15 рублей в месяц, его
жена, работающая скотницей, — 40—50 рублей, а в семье девять
детей. Исторически значимы и другие детали произведения: стариной светятся «исповедь» Ивана Африкановича (в главке «Прямым ходом») перед мерином Парменом, побуждающая вспомнить чеховский рассказ «Горе», рекрутская частушка, упорно
повторяемая героем, и даже своеобразное удальство его напарника Мишки, который (как крестьянин Захар Воробьев в одноименном рассказе И.А. Бунина) выхлебал на спор миску водки
с накрошенным туда хлебом. Позднее в повести появятся характерные для минувшего века понятия «недоимка» (т.е. часть подати, в счет которой ее сборщики забирали у крестьянина теленка,
овцу, самовар и т.д.), «приют» (т.е. детский дом для сирот), примененные Беловым, однако же, к современному деревенскому
быту.
По логике произведения, у русского колхозника конца 40-х —
начала 50-х гг. оказались общие с его прадедами и причины главных невзгод, и источники мужества перед ними. «Русский крестьянин, — говорил Белов в интервью газете «Правда» в апреле
1988 года, — был главной опорой огромного государства — в экономическом, военном, духовном, культурном смыслах. После революции бойцов в Красную Армию рекрутировали из крестьянства,
кадры для промышленности — тоже. В Великую Отечественную
войну основные тяготы опять же легли на крестьянство». А что
он получал в награду от правительств царской России? И что,
кроме пустопорожнего трудодня и гражданского бесправия, колхозник, не имевший паспорта и тем самым снова закрепощенный, получил после своего огромного вклада в дело победы над
фа шистской Германией? Есть в «Привычном деле» сцена (главка
«На бревнах»), исполненная горькой авторской иронии. Вот сынишка Ивана Африкановича, оседлав палку, бежит по деревенской улице: «Короткие Васькины штаты лямками крест-накрест
глядят назад партошинами, и от этого Васька похож на зайца.
Полосатая замаранная рубашонка выехала спереди, и на ней, на
самом Васькином пупе, болтается орден Славы». Сосед Дрынова,
283
инвалид Первой мировой войны Куров, заметив Васькину игру,
наказывает мальчику: «Брось, батюшко, потачину-то, долго ли
глаз выткнуть». И лишь после этого шутливо касается ордена
Славы на Васькином животе: «Больно хороша медаль-то, носи,
батюшко, не теряй». Еще более показательна реакция самого
владельца ордена. Увидев «оснащение» своего сына, Иван Африканович приказывает: « Васька!.. А ну положь батог. Кому говорят,
положь». О боевом ордене, превратившемся в детскую игрушку,
ни слова. И это, разумеется, не равнодушие героя к своему патриотическому подвигу, а следствие того, что и этот подвиг не
принес крестьянину должного признания со стороны государства. «С Москвой-то, — не без сарказма констатирует этот факт
один из персонажей повести, — у нас связь хорошая. Москва-то
в нашу сторону хорошо говорит. А вот бы еще такую машину
придумать, чтобы в обе стороны, чтобы и нас-то в Москве тоже
слышно было».
Кажется, невыносимы жизненные тяготы семьи Дрыновых и
унижающая их гражданская дискриминация крестьянства, когда,
скажем, за траву, накошенную колхозником для своей коровы,
его признают вором. Когда вынуждают Катерину, не оправившуюся от родов девятого ребенка, косить эту траву ночью с фонарем. Кажется, должен куда глаза глядят бежать от такой жизни
человек. Но не покидает родную деревню Иван Африканович и
только однажды поддался он соблазну поискать лучшую долю,
да через три дня вернулся. Отчего это? От трусости, в которой
нелепо упрекать человека, удостоенного на фронте ордена Славы? Или, как полагали некоторые критики повести, по причине
личностной неразвитости беловского героя, не сознающего-де
своего человеческого достоинства? Но Иван Африканович, которого называли то человеком «непосредственным» (И. Дедков),
то «естественным» (А. Герасименко), то «коллективным» (Ю. Селезнев), на деле именно личность, однако личность народно-крестьянского склада, сознание и поведение которой определено прежде всего чувством долга, формируемого всем трудовым
укладом земледельца и составляющего сердцевину его нравственности.
Это долг перед землей с ее добровольно принятой крестьянином властью над ним. Он прежде всего повелевает Ивану Африкановичу жить и трудиться и после смерти горячо любимой им
Катерины. «Надо, видно, жить, деваться некуда», — говорит себе
герой, выражая тот же нравственный земледельческий императив, что и заключительные слова другого произведения Белова —
рассказа «Весна»: «Надо было жить, сеять хлеб, дышать и ходить
284
по этой трудной земле, потому что другому некому было делать
все это».
Это долг перед природой, с которой земледелец связан орга-
нически, потому что своеобразием своего труда вписан в ее годовой круг, и благодаря которой сызмала проникается поэзией земледельческого труда.
Это долг перед своими крестьянскими предками, что столе-
тиями работали на земле, удобряли и обихаживали ее, завещая
беречь ее как величайшее крестьянское богатство. Наконец, это
долг земледельца перед его потомками — собственной семьей.
Чувство долга во всех его разновидностях — первейшее, по
мысли Белова, «привычное дело» русского крестьянина, сохранившего в себе истинно крестьянские начала. Но оно же и главная духовно-нравственная опора земледельца в также «привычных» для него тяжелых материальных и социальных условиях его
существования. Однако самым надежным залогом душевного
лада Ивана Африкановича и Катерины является их традиционная в своей основе крестьянская семья.
Вопреки ничтожному заработку, отсутствию каких бы то ни
было удобств, нехватки во всем, в ней царят согласие, взаимопомощь и ласка. Откуда они? Конечно, и от взаимной любви супругов — с примесью материнского участия у Катерины и нерушимой верностью жене у Ивана Африкановича. Вот он у могилы
супруги мысленно обращается к ней: «Худо мне без тебя, вздоху
нет, Катя. Уж так худо, думал за тобой следом... <...> А твой голос
помню. И всю тебя, Катерина, так помню, что... Ты, Катя, где
есть-то? Милая, светлая моя...». По словам Ивана Африкановича, у них с Катериной была не «холодная», а «горячая», даже
«сладкая» любовь. Большой ошибкой было бы, однако, понять
ее как замкнутое эгоистическое счастье для двоих. Ведь плодом
этой любви стал настоящий домашний сад заботливо выхаживаемых и в труде воспитываемых детей.
В трактовке семьи автор «Привычного дела» следует исконно-
му воззрению народа и «семейной мысли» Л. Толстого. Смысл и
цель супружества не в чувственных наслаждениях самих по себе,
а в продолжении жизни через физически и нравственно здоровое
и духовно просветленное потомство. А вырастить его можно
лишь при взаимной поддержке и согласии супругов и том общем
неустанном труде, который диктуется сознанием ответственности перед детьми и дает верную меру половой страсти человека.
Образ крестьянского семейного лада имеет в «Привычном
деле» яркую метафорическую параллель. Это тот родничок, возле которого всегда отдыхали, возвращаясь в свою деревню, Иван
285
Африканович и Катерина. Значение его многогранно. Он и символ природы в ее вечном возрождении. И иносказательный образ самоотверженного материнского сердца. Помните: Иван
Африканович не находит родничка после своей незадачливой
попытки уехать со свояком Митькой на Север: «Там, где был
родничок с чистым песчаным колодчиком, громоздилась черная
искореженная земля, вывороченные корни, каменья...» Родничок превратился в подобие могилы. Но вот финал повести вновь
возвращает нас к этой метафоре. Оказывается, родничок все же
не погиб и пробил себе путь. Так любовь Катерины к Ивану Африкановичу, ее любящая душа возродятся в заботе героя об их
детях — символе продолжающейся несмотря ни на что жизни.
* * *
В цикле «Воспитание по доктору Споку», связанном общей
проблемой и сквозным героем — Константином Платоновичем
Зориным, крестьянином по рождению и годам отрочества, но живущим и работающим после окончания вуза в областном центре,
Белов объединяет деревенский «материал» с городским и создает
обобщенный образ традиционного для русской классики героя
времени в его нынешнем варианте. Своей структурой «Воспитание...» намеренно перекликается со знаменитым романом
М.Ю. Лермонтова, напоминая его и жанровым разнообразием
вошедших в цикл фрагментов (повесть, исповеди, новеллы), и их
количеством (шесть у Белова и пять плюс «Предисловие» к журналу Печорина у Лермонтова), и способами повествования (как
от первого лица, так и от третьего). На этом фоне ярче проступает новизна беловского «героя», лишенного, в отличие от лермонтовского, всякой загадочности, демонизма, исключительности,
хотя в свою очередь имеющего развитое личностное самосознание и достоинство. Сверх того, Печорин не женат, а Константин
Зорин раскрывается прежде всего в семейно-супружеских отношениях, которые — в их взаимозависимости с иными связями
советского человека — стали в названном цикле главным предметом анализа. Ибо, по словам Белова, «разрушение семьи, которое происходит, может обойтись нашему государству очень
дорого. Это чувствуется уже теперь и в нравственном, и в экономическом, и в демографическом смыслах».
Цикл «Воспитание по доктору Споку», отливающийся в конечном счете также в роман, который можно было бы назвать
«Русский семьянин нашего времени», объединен образом-мотивом крестьянского дома. Утром я, — говорит рассказчик «Плотницких рассказов» Константин Зорин, — хожу по дому и слушаю,
286
как шумит ветер в громадных стропилах. Родной дом словно жалуется на старость и просит ремонта. Но я знаю, что ремонт был
бы гибелью для дома: нельзя тормошить старые задубелые кости.
<...> В таких <...> случаях лучше строить новый дом бок о бок со
старым, что и делали мои предки испокон веку. И никому не приходила нелепая мысль до основания разломать старый, прежде
чем начать рубить новый».
Здесь старый деревенский дом — символ прежде всего семей-
ного лада (и пример для согласных общественных отношений
человека), основывающегося на чувстве долга перед детьми, немощными стариками, трудовой взаимопомощи и взаимной верности супругов. И это не узкокрестьянские, а народно-христианские устои русской семьи. Ведь так же понимали их и Татьяна
Ларина (помните: «Но я другому отдана и буду век ему верна»), и
супруги Мироновы, их дочь Маша и Петр Гринев из «Капитанской дочки» Пушкина и, конечно, сам великий национальный
поэт, положительные герои и имя которого, наряду со средневековым «Домостроем» («А ты знаешь, что “Домострой” проповедует мужскую верность?»), непосредственно или ассоциативно
присутствуют в «Воспитании по доктору Споку».
Вековой крестьянский дом — это, во-вторых, и народно-на-
циональная традиция семейных отношений, та их самобытная
культура, которую можно обновлять, но нельзя безнаказанно до
«основания» разрушить или заменить культурой инонациональной, а тем более абстрактной, национально безликой. Вот в новелле «Свидание по утрам» о ней вспоминает деревенская бабушка, удрученная беспрерывными ссорами и во второй семье
своей дочери Антонины («А меж-то собой? Зачастую как собаки.
“Разве этому я ее учила?” — про себя, горько произносит бабушка»). «Она вспоминает и собственного мужа, сгинувшего в последней войне. За ним приходит в память свекровушка, золовки
и деверья. Что говорить, не больно ласкова была покойница. Да
справедлива. У самовара, бывало, сидит, первую чашку мужу,
вторую сыну. А третью-то не малолетним золовкам, а ей, невестке. Свекор-то не враз, да оттаял, зато потом не давал никому
в обиду». Потому что убедился в трудолюбии невестки и преданности ее мужу, семье, детям, своему призванию женщины-матери («А теперь-то? Бабам детей рожать лень, мужики разучились
кормить семью»).
Был момент в жизни юного Зорина, когда, сбитый с толку вы-
сокомерно-неуважительным отношением к сельскому труженику
со стороны властей, он с радостью покидал свой «темный» отчий
дом ради, как казалось ему, большого и культурного города: «Тогда
287
я ликовал: наконец-то навек распрощался с этими дымными банями». Прожив и проработав десятилетия в мире не только стандартных домов и квартир, но и фальшиво понятого «равенства»
между мужчиной и женщиной, пренебрегающего их природным
своеобразием и превращающего обоих в некие бесполые существа, по-новому увидел свою деревенскую родину. «Я готов, —
говорит Зорин, — топить эту (т.е. “дымную”. — В.Н.) баню чуть
не каждый день. Я дома <...> и теперь мне кажется, что только
здесь такие прозрачные бывают озера. Такие ясные и всегда разные зори. <...> И сейчас так странно, радостно быть обладателем
старой бани и молодой проруби на чистой, занесенной снегом
речке...». Истоком и хранилищем здоровых нравственных, в частности семейно-супружеских, норм открылась герою Белова русская деревня. Она же, а не врачи-специалисты, лечившие Зорина
(в новелле «Дневник нарколога») от алкоголизма и душевной
тоски, вернула этому оставленному женой любящему супругу и
отцу внутреннее равновесие, желание и способность жить.
Ни нормальной семьи, ни подлинного самоуважения и общественного признания в качестве самобытных индивидуальностей
не обретут, показывает автор «Воспитания по доктору Споку»,
однако, такие героини произведения, как рассказчица исповедиавтобиографии «Моя жизнь» и вторично вышедшая замуж жена
Зорина Антонина. Ведь обе невольно или вольно пренебрегли
заветами отчего дома, заменив их, как они полагают, современно-прогрессивными представлениями о сущности и назначении
женщины — супруги и матери.
Первая из них носит имя Татьяны, но от пушкинской Татьяны
Лариной отличается разительно. Родившись в дружной семье ленинградских рабочих, она девочкой была эвакуирована из блокадного города в одно из сел Вологодчины, где после смерти
матери ее с братом приютили и вырастили в своем доме две деревенские соседки. «Никогда <...>, — думала Татьяна, — я не забуду
этих людей, ни тетю Маню, ни бабу Густю». Однако, по существу,
забыла, так как не унаследовала нравственной чистоты своих
воспитательниц. Уехав в город, она, учась в ремесленном училище, вступает в интимную связь с молодым человеком, одновременно встречаясь с другим, за которого спустя время выходит
замуж. Рождение дочери и счастливая семейная жизнь не удержали Татьяну от легкомысленной измены мужу, которой она,
в отличие от супруга, не придала значения («Подумаешь, развел
трагедию»). Семья распалась.
Одна с маленькой дочерью, героиня кочует по городам, сходится без любви с отслужившим армию сержантом, «а когда за-
288
беременела», расписывается с ним. И вновь вначале семейная
жизнь «проходила счастливо»: родился сын, молодожены получили квартиру, муж хорошо относился к девочке от первого брака, захотел ее удочерить («Хватит, я не хочу больше, чтобы кто-то
стоял между нами»). Но Татьяна не поняла его («Я сказала ему, не
все ли равно, какая у Кати фамилия») и не согласилась, что привело к первому семейному разладу. «Жуткую ссору» между супругами вызвала ревность Татьяны к ее деревенской свекрови, которую
полюбили дети, а последующее отчуждение мужа — нежелание
родить еще одного ребенка и вместо службы воспитывать детей
(«Ну, уж, говорю, нет. Я что, хуже других, дома сидеть? <...>
Я всю жизнь в коллективе»). Распалась вторая семья.
В конце исповеди героиня успокаивает себя: есть квартира,
хватает денег, дети почти взрослые, и она как будто не одна («К нам
ходит один мой знакомый, это спокойный, почти не пьющий человек, он всегда приносит с собой то шампанское, то цветы»). На
деле Татьяна одинока, дети ее, выросшие без отцов, душевно
травмированы и не прощают мать. Вот и дочка однажды выбросила букет материнского ухажера в форточку. «Я, — говорит Татьяна, — отшлепала ее по заднему месту, она заплакала и убежала...»
Героиня забыла, как жестоко страдала сама, когда ее собственная
мама — в голодный военный год — нарушила супружескую верность своему, уже, по-видимому, погибшему на фронте мужу.
Если бывшая выпускница ремесленного училища легко забыла
народное понимание женщины как «верной супруги и добродетельной матери» (Пушкин), то Антонина Зорина, женщина с высшим образованием, сотрудница крупной библиотеки, не могла,
по словам ее мужа, «терпеть <...> даже этого слова: «деревня».
Она почему-то стесняется своего деревенского детства, все прошлое кажется ей отсталым и некультурным». И оттого нимало не
смущается поступками, которых ни при каких обстоятельствах
не позволили бы себе простая крестьянка или городская труженица: не кормить вернувшегося после трудового дня мужа, положить его одетым на раскладушке («Мужики с женами раньше не
спали врозь...», — замечает мать Антонины), разбросать по квартире предметы своего интимного туалета, выместить на крохотной дочурке собственное раздражение и написать на супруга и
отца их ребенка донос его начальству, т.е. совершить прямое предательство. Традиционным добродетелям жены — терпимости,
стремлению к единодушию с мужем и почитанию его как своей
опоры и главы семейства — она противопоставила, в сущности,
их отрицание. «Почему, — недоумевает Зорин, — она всю жизнь
борется с ним? <...> Она всегда, всегда противопоставляет его
289
себе. В каждом его действии она видит угрозу своей независимости. Он всегда стремится к близости, к откровенности. Но она словно избегает этой близости и всегда держит его на расстоянии».
Потому, отвечает художник, что Антонина Зорина, подобно
множеству ее сверстниц, женщина уже не столько русская,
сколько советская, а также и женщина эпохи научно-технической революции и машинной цивилизации с их отнюдь не одними
положительными, но и разрушительными гуманитарными последствиями. Как женщина советская, Антонина — фанатик
эмансипации («Она, — замечает ее муж, — утонула в своей дурацкой работе, она чокнулась на эмансипации, хотя еле волочит
ноги»), в реальности обернувшейся жестокой государственной
эксплуатацией женского труда (например, той разнорабочей
Трошиной, которая в новелле «Воспитание по доктору Споку»
вынуждена на себе таскать цементный раствор) и освободившей
женщину не от кухни, якобы ее закрепощающей, а от ее женской
природы. Но разве, избавившись от естественных для ее пола
нежности, материнской, дочерней и супружеской любви, Антонина Зорина сохраняет себя как личность, о чем так печется?
Как женщина современная, идущая в ногу с НТР, Зорина некритично воспринимает ту рационализацию и стандартизацию, которые машинная цивилизация вслед за индустриальным производством, бытовым сервисом навязывает и людским отношениям,
человеческим эмоциям. И вот уже собственную дочь она воспитывает по методике не отечественного, а американского педиатра
Спока, т.е. сугубо рационально, не замечая, что делает из ребенка
«ходячего робота».
Детский врач Спок, популярный в США, а в начале 70-х гг. —
в качестве независимого кандидата в президенты — получивший
широкую известность и в России, сам по себе в цикле Белова,
конечно, только символ. Дело не в нем, а в тех россиянах, что
рабски следуют представлениям и ценностям, выработанным
в условиях, далеких от национального опыта их собственной
страны и поэтому для русского человека неизбежно абстрактных,
умозрительных, способных лишь нивелировать его индивидуальность. Однако люди типа Антонины Зориной, оторвавшиеся
от родной почвы, как раз и принимают эти ценности за истинное
и последнее слово культуры, цивилизации и прогресса. И не замечают, что в своей обезличивающей (механизирующей) личность
тенденции они ничуть не лучше идеологии советского тоталитарного государства, требующей единомыслия и человеческого
единообразия, а потому поддерживающей и насаждающей везде
и всюду только посредственность. К примеру, даже в медицине,
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]