Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
ный, святой покровитель Руси; патроним происходит от того,
кто «вступает в бой, состязается»), один из богатейших и влиятельнейших российских олигархов, дальновидный бизнесмен и
опытный финансист с практически неограниченными ресурсами.
Но чем болен этот человек, способный за напоминание ему о
его детских унижениях и слова «Ну и козлом же ты стал…»,
по-ганстерски ограбить бывшего одноклассника и посадить его
«на стакан», а бандюг-амбалов из подмосковной электрички,
прессовавших его брата Антона, искалечить и продать цыганам,
«чтобы бомбили на перекрестках милостыню»? Чувством безнаказанности и вседозволенности? Страстью к насилию? Начальственным хамством (например, в обращении олигарха к своему
«кадровику» «Ты что, Барский, кретин?» или раздраженном «Довольно. Хватит. <…> Ты уже повторяешь мои слова» в ответ на
чуть более длинный, чем ему хотелось, монолог его «старшей ассистентки» — очаровательной Алены Русаковой)?
Конечно, и тем, и другим, и третьим. Но эти хвори Андрея
Пузырькова им ни в малейшей мере не ощущаются и его не трогают. В своих собственных глазах он не банальный грабитель и
несдержанный грубиян, а Идеолог и Созидатель нового россияни-
на («человека нового типа») и новой России, долженствующей
процветать лишь по его разумению и его воле.
Правда, он не совсем оригинален, ибо несколько смахивает
на того из реальных скороспелых российских миллиардеров
1990-х гг., чье знаменитое признание «Я куплю весь мир» Андрей
Антонович преобразовал в требовательную мольбу: «Господи,
дай мне силы покорить если не весь мир, то его добрую половину».
Думается, однако, что сам Андрей Антонович сопоставление
его с известным российским нефте- и золотовладельцем счел бы
для себя обидным. В самом деле: соразмерны ли они? Живой
«прототип» потемкинского героя вот уже два десятилетия удваивает и утраивает свое состояние, иногда по крупному играет в
футбол, увлекается мореплаванием на океанской яхте, но не помышляет и о малейшем политическом влиянии. А наш герой задумал преобразовать Россию на прежде неведомых ей политико-экономических принципах. Он — Демиург уровня Великого
Инквизитора и «социалиста» Шигалева из «Братьев Карамазовых» и «Бесов» Ф. Достоевского, а также заглавного героя из
«Повести об Антихристе» Вл. Соловьева, Благодетеля в Едином
Государстве Е. Замятина (роман «Мы»), среди же невымышленных властителей — Сталина и Гитлера.
301
По их примеру он руководствуется не инстинктами или эмоциями, а замыслом идейным, для осуществления которого создал
если и не очередную КПСС или ЕР, то работоспособнейшую команду опытных экономистов, «знатоков модернистских теорий», менеджеров и силовиков. Из купленных «с потрохами», а
потому абсолютно принадлежащих ему (это закреплено соответствующими договорами) мужчин и женщин.
Как все гениальное, пузырьковская идея «человека нового
типа» проста и даже отчасти уже практически апробирована
экс-министром нашего отечественного образования и науки
Фурсенко (тоже, кстати, Андреем), упорно внедрявшим ее в России посредством ЕГЭ, резкого сокращения учителей и обязательных школьных предметов и коммерциализации (читай —
криминализации) самих школ, а также введением Болонской
системы в вузах.
Это — человек-потребитель (по изящному пузырьковскому
сленгу, — «консюмерист»), однако в объеме уже не какой-то части российского населения, а в его целом.
Относительно немудрёны и предлагаемые Андреем Пузырьковым технологии ежегодного «производства» данного человека
во все больших количествах. Для этого требуется «навсегда покончить» «с мифами о ценности нравственности» («кому с помощью морали удалось накормить или одеть себя, с помощью нравственных постулатов — обеспечить приличный уровень для
своей семьи»), приоритетом духовных потребностей. И, наоборот, всемерно стимулировать устремленность россиян к «чувственному обладанию, жажде жить легко, свободно, шикарно,
эгоистично, на подиуме разгула и славы». Или, как резюмирует
Пузырьков, «вылепить людей, легко сбивающихся в массу», создать «принципиально среднего человека».
Быстро угадывая необходимые для этого средства (что значит
предприниматель… нет, не от Бога, но уж точно от Дьявола!), Андрей Антонович тут же одобряет учреждение фонда для поощрения самых одиозных писателей (например, вручением им «абонементов на несколько посещений борделя»), «Федерации
модных оргий», «Союза любителей секс-вечеринок», позволяющего своим членам «любоваться эстетизмом половых игр» и
снабжающего их рекламой «пилюль, мазей, инъекций, пролонгирующих соитие».
Отнюдь не забыт Андреем Пузырьковым и чаемый им итог такой «тотальной трансформации сограждан» — «фантастический
рост доходов» у воротил потребительского рынка. И снова невольно вспомнишь реально здравствующих в нынешней России
302
предшественников потемкинского Демиурга — раньше всего из
процветающих деятелей нашего центрального ТВ, или «зомби-ящика», как оно по заслугам окрещено в народе. Не в нем ли
заодно с рекламным террором зрителей им сутками «впаривают»
даже не самих модных или скандально прославленных женщин,
сколько их полу- или совсем обнаженные тела, гламурные наряды и прически, расцвечивая эту «изящную натуру» ее бесконечными интимными «тайнами»? Не в недрах ли ТВ родились растлевающие российскую молодежь «Дом 2», «Фабрика звезд»,
«Каникулы в Мексике», программа «Для взрослых»? И не там ли
в последние месяцы в качестве символа нашего, всем довольного
и самодовольного усредненного соотечественника засияла Света
Курицына?
Тут надо оговориться. Идея Андрея Антоновича Пузырькова о
радикальном преобразовании сограждан, разумеется, не плагиат
этого героя у его реальных российских предшественников. Как и
весь «Русский пациент», она создана воображением его автора.
Иное дело, что фантазия эта у больших художников (а Александр
Потёмкин, убежден я, именно таков) обычно не беспочвенна,
хотя бы в силу желанного для каждого литературного произведения жизненного правдоподобия. Вместе с тем она никогда этим
правдоподобием и не ограничена. Творческая незаурядность писателя проявляется в мощи его «творящей фантазии» (В. Белинский), позволяющей ему не просто разумом, а совокупностью
своих духовно-интеллектуальных сил уловить целостный облик
изображаемого им предмета (в данном случае нравственно-психологического состояния России), чтобы затем, домыслом и вымыслом угадывая его развитие и конечную форму, преобразить
ее в оцельнённую (М. Бахтин) и завершенную образно-эстетиче-
скую «реальность» произведения искусства.
Вернемся к национальному (в перспективе и глобальному)
проекту Андрея Пузырькова. Его финансовое обеспечение возложено на «кадровика» с гордым именем Никита (греч. «победитель») и «крепостной» фамилией Барский, которому поручено
купить в качестве пожизненного холопа Пузырькова главу сибирского региона с богатыми месторождениями «золота, железной руды, меди, каменного угля» Григория Исаевича Пуговкина
(имя от греч. «бдительный»; патроним от др.-евр. «спасение Господне»). За «культурологическую» часть проекта в пузырьковской команде отвечают Елена Мазурина и Алёна Русакова, замечательные красавицы и изобретательные умницы.
Чем больны эти персонажи «Русского пациента»?
В отношении к Барскому вопрос этот, однако, едва ли имеет
303
смысл. Перед нами человек, вполне оправдывающий свою фамилию, так как кроме новой премии-подачки от своего хозяина-барина, которому он раз и навсегда в прямом смысле слова
продался, его ничто не волнует. К тому же большой опыт в своем
деле (ранее Барский приобрел для Пузырькова целых семьдесят
чиновников) позволяет ему действовать с новым «человеко-товаром» по беспроигрышной методе (искушение, угроза, прямая
атака, дожим поверженного и презрительная фамильярность
с ним), с тонким сарказмом блестяще зафиксированной А. Потёмкиным в седьмой главе романа.
Правда, в один момент совершаемой «сделки» Барский, отметив про себя «отвратительную рожу» Пуговкина, все же чуть озаботился — разумеется, не укором совести, а страхом: неужто ему
повелят «общаться с ним» и в дальнейшем. Страх и только страх
жадного раба от природы, из выгоды готового «стать на карачки»
(В. Астафьев) перед любой властью, в течение всего торга владеет
губернатором Пуговкиным, смиренно просящим своего покупателя то надбавить основную ставку и приз за «каждый бизнес-проект», то заменить его подпись подписью жены, то сохранить за ним большую часть получаемых им взяток.
Есть в команде Пузырькова и Барский в юбке — главбух Ольга Валерьевна, ничуть не больше Барского уязвленная своим холопским статусом. Это она, в связи с очередным «кадровым вопросом» своего рабовладельца услужливо напомнила ему, что
каждый купленный им человек «дает расписку», где указывает,
«когда и какую сумму он получил и какой срок <…> готов добровольно и беспрекословно выполнять все ваши поручения».
Намного сложнее обстоит дело с нравственно-психологическим самочувствием Елены Мазуриной, антропонимы которой
совмещают в себе намеки и на «свет» (особу, подобно Елене Прекрасной, «сверкающую»), и на «мазурика», и Алёны Русаковой
(по имени она — та же Елена, но в демотическом варианте; фамилия ее — от «русака», т.е. вообще русского).
Обе женщины в той же мере умны, превосходно воспитаны и
творчески незаурядны, в какой обаятельны и красивы. Но, «с потрохами купленные» Пузырьковым, считающим красоту силой,
человека не спасающей, а искушающей и лишающей самоконтроля, служат душевному и духовному растлению соотечественников изделиями примитивного поп-арта, соблазнами и приманками развратного секса, тщеславием от незаслуженных
должностей и наград, почетных званий и отличий. Словом, всем,
что разжигает их себялюбие и плотские вожделения, побуждая к
приобретению новых и новых услуг, и утех, и вещей.
304
Обе исполнительницы «гуманитарной» части пузырьковско-
го проекта отлично сознают примитивизацию в нынешней России «культуры, литературы, музыки, науки» и «снижение духовных запросов» людей. Не скрывают они от себя и того, что их
борьба против душ, но «за карман» сограждан «весьма ущербна
для человечества». Больше того, прямо признают: «Мы не творим, мы колдуем», так как «даем зеленый свет дьявольским образам и сюжетам».
И нередко им страшно, конечно, не своего работодателя (тот
их деятельностью предоволен), а угрызений их преданной за сотни тысяч долларов совести. Да и какие доллары возместят этим
женщинам отсутствие у них нормальных семей, дети которых
могли бы как святыню почитать своих матерей?
Увы, что-нибудь изменить в своем положении Мазуриной и
Русаковой, трудящихся не у работодателя, а их рабовладельца,
практически не дано. И это при том, что ни первая, ни вторая, в
отличие от «кадровика» Барского и «главбуха» Ольги Валерьевны, нравственными холопками не родились и даже под воздействием антихристовой «морали» и щедрых хозяйских бонусов
окончательно не сделались. Тем болезненней будет их неминуемое душевно-нравственное раздвоение.
От особо распространенного среди нынешних россиян нрав-
ственно-психологического отклонения вовсе не свободен и сам
всесильный Андрей Антонович Пузырьков.
Это не хамство, высокомерие, наглость, нахальство или от-
кровенное презрение, насколько бы вызывающими они ни были,
вообще не одно из тех способов общаться с окружающими, что
так легко позволяет себе любой наш чиновный или состоятельный современник по отношению к нижестоящим. Это — глубинная личностная униженность, в данном случае обернувшаяся
маниакальной потребностью унижать всех, но с особой похотливостью людей с устойчивым и несокрушимым чувством собственного достоинства. Детальное и, добавим, исключительно
яркое на фоне даже иных замечательных минисюжетов и картин
романа ее изображение дано в пятнадцатой главе «Русского пациента», где Андрей Пузырьков вот уже «минут пятнадцать изучал женщин» в издавна элитном московском ресторане «Яр».
«Внезапно, — сообщает романист, — глаза его вспыхнули. На
сцене появилась молодая женщина с обручами. Тёмные кудри
лежали на ее белоснежных плечах, легкое платье молочного цвета покрывало тело и мягкими складками спускалась чуть ниже
колен. Большие властные глаза смотрели поверх столиков. <…>
Губы её приоткрылись, словно в ожидании объятий и поцелуев».
305
«Пожалуй, она лучше всех <…> я выберу её, чистую и непороч-
ную по виду» (курсив наш. — В.Н.), — решил Андрей Антонович
(«Пусть попробует отвергнуть меня — невзрачного и порочного»).
И заметив, что «покупать людей» стало для него «не просто привычкой, но единственным подлинным удовольствием», добавил:
«Впрочем, в этом деле я не оригинален. Такой забавой нынче тешатся многие русские». После чего как будто разъяснил и мотивацию этой своей «забавы»: «Торжество над сломленным соблазнами человеком, порабощение его воли, подчинение чужого
сердца твоему безрассудству вызывает у меня сильнейший призыв страсти (подчеркнуто мной. — В.Н.).
Кажется, все ясно: ничуть не стесненный в твердой валюте
олигарх «снимает» замечательно красивую девушку для тех самых «любовных игр», которыми, как планировал он, обуянные
чувственными наслаждениями россияне вскоре станут любоваться в массовом порядке и чуть не прилюдно. Осталось сойтись в цене, и он может везти покоренную красотку в свой роскошный особняк в Барвихе.
Тут-то, однако, и выясняется: названные Андреем Пузырьковым побуждения (порабощение воли и подчинение человеческого
сердца с конечным торжеством по этому поводу), если и были
мотивами его поступка с «властительницей “Яра”», то для Пузырькова не главными и не решающими. Да и сильнейшая
страсть, которой якобы домогался этот герой Потемкина, была
тоже не страстью обыкновенной и всем понятной — половой.
Ведь своего рода прелюдией в ее удовлетворении стало публичное оскорбление двух молодых клиентов ресторана, совершенно незнакомых Пузырькову, но им «заказанных», и за его
пять тысяч «баксов» осуществленное клиентом третьим, также
Андрею Антоновичу ранее неведомым. При этом «заказчик» поручил исполнителю особенно мерзко «проучить» («раза три-четыре дадите кулаком в рожу») того из молодых людей, кто имел
«тонкие черты лица». Бить «по морде, по почкам, по печени»
«этого смазливого», а затем прислать ему фотоснимки обоих изуродованных посетителей (похожих на «Каддафи после расправы
с ним повстанцев») Пузырьков за одиннадцать тысяч долларов
повелевает и «плотному» полицейскому капитану, с двумя подчиненными прибывшему в «Яр» «разбираться» с происшествием. Нет необходимости сообщать читателю, что это повеление
полицейские исполнят.
«Пустячок, но приятно <…>. Такие эпизодики и наполняют, в
сущности, мою жизнь смыслом» (курсив наш. — В.Н.) — определил свою эмоцию от спровоцированных им избиений ни в чем
306
неповинных людей Андрей Антонович. Но, не довольствуясь пустяшной дозой своего главного жизненного «удовольствия»,
энергично добился его полной меры в отношениях с закабаленной им на месяц (взамен трехсот тысяч долларов, позднее выросших в миллион) прекрасной незнакомки из «Яра».
По обыкновению он приобрел ее «с потрохами» — дабы абсо-
лютно владеть ее женской гордостью, душою и даже памятью
(«Неплохая выдумка — купить память, — похвалил себя Пузырьков»), т.е. всем сокровенным, хранимым женщиной в глубине
сознания и только для себя. Но не ее прелестным телом, которым, вроде бы, прежде всего восхитился в «Яре». И не только изза твердого условия Варвары (от греч. «чужеземная», «грубая»),
как представилась ему незнакомка («Ни за какие деньги я не соглашусь стать вашей любовницей»), но и по собственному равнодушию Пузырькова к ее физическим прелестям («Я ищу понимания и близости, а не просто секса», — уклончиво выразился он
на этот счет). Равнодушным остался Андрей Андреевич и к интимным признаниям Варвары («Девственность я потеряла после
школьного новогоднего бала»; «У меня было всего четверо мужчин»; «В близости я придерживаюсь классики»).
Зато сполна насладился сверхъизощренными моральными
унижениями своей, дотоле безгрешной, рабыни (по ее словам,
единственным и страшным ее грехом стало согласие на «соблазнительные предложения» Пузырькова), которые предложил ей и
за дополнительные призы побудил испытать. А тут было и десятиминутное сидение голой ягодицей на пивной бутылке, быстро
закончившееся падением женщины на пол «с искаженным от
боли лицом», и облизывание ею пузырьковсковского лица и шеи
с тонким слоем на них оливкового масла и толстым — «ядреной
горчицы», и, сообщает романист, «новые прихоти, такие мерзкие
и шокирующие, что их невозможно описать».
«Облизывать этого мерзавца… Брр!» — мучилась женщина. И
утешалась: «Надо побольше заработать, чтобы убраться из России…»; «Тернист путь к цели, мама…»
Этой цели Варвара, она же Алиса (таким был ее артистиче-
ский псевдоним), а на самом деле Наталья (от лат. «родная»)
Буйнова, достигла, через месяц скорее всего навсегда эмигрировав из родины России в Канаду. Вероятно, не без учета того песенного факта, что в Канаде «небо тоже синее».
Доволен был и ее временный моральный истязатель-унизи-
тель Андрей Пузырьков, в очередной раз убедившийся, что человек, в особенности его соотечественник, «слаб, низок, малодушен и продажен. Так что себя корить совершенно нечем».
307
В этой же главе «Русского пациента», для Андрея Антоновича
последней, он объяснит и себе, и читателям романа основную
причину владеющей им мании унижать людей. Впрочем, более
понятной она станет нам после анализа российской болезни,
персонифицированной братом-близнецом Андрея Пузырькова
Антоном Антоновичем Пузырьковым.
* * *
Нравственно-психологическая сущность этого героя романа
в свой черед не лежит на поверхности. Антон Пузырьков не чудак или неудачник, не общественный изгой или современный
киник, хотя иногда и сближает себя с тем или иным из них, и
даже не жертва паранойяльного синдрома, как диагностировал
его состояние доктор Райский. Подобно брату-олигарху физически невзрачный, он вместе с тем широко образован, высококультурен, наделен сильным аналитическим и синтезирующим интеллектом и несомненной гуманностью.
Но болен и он и еще сильнее своего брата. Ключ к его душевной патологии заключен также в потребности унижения (в лексиконе Антона Антоновича это слово уже не просто важное, но
главенствующее), однако обращенного не на других людей, а к
самому себе — как неодолимой жажде быть униженным, и чем
бесчеловечнее, тем ему желаннее и сладостнее.
«Испытать шик крайнего унижения», «жестокое надругательство над собой», «бесконечные страдания» Антон Пузырьков готов всегда и в любых обстоятельствах. Больше того — он их активно ищет, создает и провоцирует то в Богом забытом таежном
Вельске, то в випповском вагоне поезда, то на крупнейшем мясном рынке Москвы. А предвкушение грядущего оскорбления заставляют его глаза «вспыхивать» с той же силой, что и взгляд Андрея Пузырькова при виде его новой жертвы — прекрасной
незнакомки в «Яре».
Вместе с тем Антон Антонович, как было сказано раньше, духовно и душевно сложнее своего брата-двойника уже заметной
двойственностью его жизненной позиции. Декларируя свою асоциальность («Меня в этом мире волнует лишь собственное наслаждение. Большинству такая идея покажется странной, а то и
нелепой. Но я на публику смотрю с полным безразличием»), он
одновременно мечтает «обновить людское сознание» и «избавить человека от эгоистичного погружения в материальные соблазны и открыть перед ним чарующий мир познания». Поглощенный, по его словам, «исключительно» «вожделениями
внутреннего “я”» («Внешний мир он давно не воспринимал, не
308
чувствовал и не понимал»), не избегает людей с побуждениями
именно внешними, будь то мелкий провинциальный шулер Адамидис, недавний зэк Федька Кряклин или местный каннибал и
по совместительству «глава Вельского муниципального образования» Юлий Михеевич Полянов. Считая себя самодостаточной
особью, которой «окружающий мир неинтересен», без малейшего раздумья бросается спасать от бандюг-амбалов («Уберите нож!
Это опасно! — на ходу закричал он. <…> Он даже забыл о своем
желании быть жестоко униженным и оскорбленным») Евгению
Головину с ее товаркой, а позднее отдает ей врученные ему братом три миллиона рублей. Заявляя о своем равнодушии к мирской красоте («Я не могу восхититься природой, красота для
меня ничто»), он при второй встрече с изящной от природы Головиной, «как влюблённый мальчик, не сводил с нее сияющих
глаз».
Проще всего отнести эту разительную Антонову противоре-
чивость к литературной невыдержанности его характера, т.е. к
творческой слабости или частной неудаче А. Потёмкина. На деле
же она, в глазах романиста, более чем закономерна, так как коренится в ничуть не меньшей спутанности многих, нередко до полярности разных начал и тенденций, отличающих нравственное
сознание и жизнеповедение огромной части нынешних россиян.
И отчасти проясняется в свете той объективной причины, которой мотивировал свое основное «удовольствие» Андрей Пузырьков.
«Та, у которой я украден, В отместку тоже станет красть», —
провозгласил некогда молодой Евг. Евтушенко, выразив этим, в
поэтическом отношении, прямо скажем, не самым блестящим
афоризмом, однако же, отнюдь не «клеветническую» нравственную норму былого советского общества, где люди, постоянно
обкрадываемые государством, не считали для себя зазорным по
мелочам отвечать ему тем же. Сегодня в России крадут друг у
друга с куда большим размахом и постоянством. Но с этой нашей
«самобытностью» мы как-то легко и безболезненно свыклись
(еще ведь Николай Карамзин о ней добродушно говаривал!).
Иное дело — постоянное чиновничье и вообще властное уни-
жение, отнюдь не минующее в России и таких людей, как Андрей Пузырьков, особенно в начале его олигархической карьеры.
«Вы думаете, — просвещает он унижаемую им безгрешную красавицу («Своей чистотой вы мне и понравились») Наталью Буйнову, — я не унижаю себя, зарабатывая деньги? <…> Думаете, я
не шёл против своей воли <…>, создавая капитал? <…> Увы, сотни раз! Меня выгоняли из приёмной, я старался проникнуть к
309
ответственным персонам через балкон, через окно, через форточку! Я бросался под их автомобили, симулируя травму, рискуя
подвергнуться новому унижению. <…> Приходилось <…> прикидываться дурачком, чайником, бесхарактерным кретином».
И, поведав о тех же издевательствах над ним «одного крупного»
министерского чиновника, пройти которые затем побудит свою
временную рабыню, заключает: «Тяжела дорога в российское
предпринимательство».
На секунду задумавшись, почему столь любимое ему «удовольствие» унижать сближает его «с огромным количеством соотечественников», Андрей Антонович быстро находит и истори-
ческую его предпосылку: «Видимо, оно какими-то родовыми
нитями связывает меня с многовековым российским крепостным правом. Ведь современных россиян отделяют от поры крепостничества всего пять-шесть поколений».
Итак, по Андрею Антоновичу, причина не в нем самом, а в
исконной национальной ментальности его соотечественников,
против которой идти, разумеется, бессмысленно. И, прибегая к
логике Е. Евтушенко, Андрей Пузырьков, расставшись с Натальей Буйновой, «в первый свободный день отправился на бега»
за новой жертвой — «каким-нибудь парнем лет тридцати атлетического сложения», дабы испытать его на «способность к сопротивлению самому дикому и унизительному обращению». Ведь,
полагал Андрей Антонович, он унижал и не перестанет унижать
всех, кто ниже его по официальному признанию или карману,
оттого и потому, что сам был и будет впредь унижаем российским
государством.
В качестве крупнейшего негативного фактора, повлиявшего
на нравственную ментальность россиян, крепостное право, вне
сомнения, учитывается и автором «Русского пациента»; не случайно на него ссылается и никогда никого не унизивший Антон
Пузырьков («Я тешуcь издевательством над собой. <…> Конечно
<…> я полагался и на помощь генетической программы, заложенной в каждом русском долгим опытом крепостного права»).
В устах же Андрея Антоновича ссылка только на этот фактор выдает его стремление скрыть уже вполне индивидуальный мотив его
«одной, но пламенной» страсти. Именно — месть людям за его
отталкивающую внешность («Противный тип», — отметила про
себя Наталья Буйнова: «А если он к губам потянется… Брр»). Недаром же из всех посетителей «Яра» для своего подлого оскорбления Андрей Пузырьков выбрал не первого попавшегося на
глаза посетителя, а человека привлекательного, «с тонкими чертами лица».
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]