Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
кратятся им хлебы твои”. Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил ты,
56
если послушание куплено хлебами?»
. В принципе такая интерпретация евангельского сообщения о первом искушении Христа
им не исключается. Нельзя тем не менее не видеть, что развита
она художником того периода в истории человечества, когда без
неоспоримого права личности на свободу выбора нет ни самой
этой личности, ни состоящего из личностей, а не стадного человеческого сообщества.
Однако для Достоевского как человека XIX в. потому-то и не
было «ничего прекраснее Христа», что Он всем своим обликом и
существом, Благовестом и Крестом утверждал и завещал людям
не безличность («Разве в безличности спасение?») и не «начало
особняка, усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своем собственном Я», а ту высшую степень
развития личности, на которой человек «ничего не может и сделать другого из своей личности <…> как отдать ее всю всем, чтоб
и другие все были точно такими же самооправданными и счаст-
57
ливыми личностями»
. Тому же идеалу — в прямых ли его образных аналогах (личности Сони Мармеладовой, князя Мышкина,
Макара и Сони Долгоруких, Зосимы и Алексея Карамазова) или
через итог романического мистериально-крестного пути героя —
служил своим «пятикнижием» и Достоевский.
Кто же он? Масштаба Гомера, Шекспира, Сервантеса, Пуш-
кина художник? «Великий преобразователь техники романа, круп-
58
нейший новатор романной формы»
, как полагал Ортега-и-Гас-
сет? Последний апостол Христа, ибо «в новейшее время никто
59
так, как он, не свидетельствовал о Богочеловеке»
? «Русский
Христос» (фон Шульц)? Каждое из этих определений Достоевского, вне сомнения, основательно. И все же наиболее отвечающим реализованному художническому устремлению творца
«Братьев Карамазовых» — духовно и нравственно восстановить,
преобразить и воскресить читателя приведением его к Христу —
будет, по нашему убеждению, лишь определение Достоевского
как художника-мессии. По справедливой мысли Н.А. Бердяева,
достижение идеала Богочеловека и богочеловечества не исключает, а «предполагает творческую активность человека. Движе-
56
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 230.
57
Там же. Т. 5. С. 79.
58
Ортега-и-Гассет. Указ. соч. С. 275.
59
Преп. Иустин (Попович). Достоевский о Европе и славянстве. СПб., 1988.
С. 258.
271
ние идет и от человека к Богу, а не только от Бога к человеку»60.
Одним из величайших сотрудников-соратников Христа был
в этом процессе и русский романист Достоевский. Здесь он и
прямой наследник Данте, «Божественную комедию» которого
поставил в 1862 г. в пример современным ему художникам слова,
и Гоголя, и ярчайший образец для так или иначе ориентированных на данную художническую позицию Евгения Замятина,
Андрея Платонова, Даниила Андреева, авторов «деревенской
прозы» и Александра Солженицына.
60
Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 195
Рассказ А.П. Чехова
«Смерть чиновника»
«В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя,
ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся… Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он
лег на диван и… помер»
Так, без прямого авторского объяснения случившегося заканчивается знаменитая миниатюра Чехова «Смерть чиновника».
Отчего же умер герой этой лаконичной, занявшей всего три страницы истории — «не менее прекрасный», чем положивший ей
начало «прекрасный вечер», экзекутор Иван Дмитрич?
На первый взгляд ответ кажется простым и очевидным. Но
«простота» чеховских рассказов иллюзорна и требует от читателя
внимательнейшего отношения к их тексту. А в нашем случае также и к литературно-художественному контексту, присутствующему в «Смерти чиновника» рядом ассоциаций.
Прежде всего с произведением, к которому восходит сама
ситуация миниатюры: скромный в бюрократической иерархии
чиновник перед разгневанным на него «статским генералом».
Говорим о гоголевской «Шинели», где аналогичная встреча Акакия Акакиевича Башмачкина со «значительным лицом» стала
кульминацией событий. Похожа и смерть героев Чехова и Гоголя —
внезапная и скоропостижная. Наконец, в том и другом случае она
следует непосредственно за генеральским гневом. Вот эти сцены.
«Тут он (генерал. — В.Н.) топнул ногою, возводя голос до такой
сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы
страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся
всем телом и никак не мог стоять <…> его вынесли почти без
движения»
2
(курсив наш. — В.Н.). Не слыша «ни рук, ни ног»,
Башмачкин добирается домой, где «сильная горячка» быстро
1
.
1
Чехов А.П. Собр. соч.: В 12 т. Т. 2. М., 1954. С. 153. В дальнейшем ссылки на
это издание даны в тексте, с указанием тома и страницы.
2
Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 1966. С. 161—162.
273
превращает обморок героя в бесконечный: «Акакий Акакиевич
испустил дух».
«— Пошел вон!! — гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся
генерал.
— Что-с? — спросил шепотом Червяков, млея от ужаса.
— Пошел вон!! — повторил генерал, затопав ногами» (1, с. 153.
Курсив наш. — В.Н.).
И Червяков, в свой черед, «ничего не видя, ничего не слыша
<…> вышел на улицу и поплелся…» (1, с. 153).
Почти тождественное в этих эпизодах состояние обоих чиновников (Башмачкин обмирает, Червяков млеет от ужаса), казалось бы, позволяет объяснить одной и той же причиной и их
смерть. Именно — страхом. К нему обычно и сводят дело многие
читатели, а нередко и исследователи чеховского рассказа. В действительности исход героя Чехова мотивирован принципиально
иначе, чем смерть гоголевского. Ведь подключение к той или
иной традиционной ситуации вовсе не означает ее повторение.
Точнее, так бывает только у эпигонов. Художник самобытный
использует уже известную в литературе коллизию для того, чтобы
изнутри оспорить и пересмотреть ее в соответствии с собственным пониманием своего современника. В данном случае — так
называемого «маленького человека».
Заметьте: Чехов изображает его под явно иным, чем у Гоголя,
углом зрения. Герой «Шинели» представлен прежде всего в его
социальных обстоятельствах. Акакий Акакиевич — «вечный титулярный советник», живущий на ничтожное жалованье бедняк.
Такой же «сущий мученик», «огражденный своим чином токмо
от побоев, и то не всегда»
3
, как станционный смотритель из одноименной повести Пушкина. Башмачкин безропотно сносит
насмешки и толчки сослуживцев. Жалкое общественное состояние усугубляет его врожденную инфантильность и робость, переходящую в настоящий трепет перед «генеральским чином»
в сцене героя «со значительным лицом». К тому же генерал намеренно устрашает Акакия Акакиевича, приписывая ему фамильярность и даже «буйство… против начальников и высших»
4
.
Результат известен: единственное в его жизни генеральское
«распеканье» напугало Башмачкина буквально до смерти.
В «Смерти чиновника» чин героя не назван вовсе, из чего
можно заключить, что поведение Червякова определялось не им.
Указана лишь должность — небольшая (экзекутор — хозяйствен-
3
Пушкин А.С. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1974. С. 256.
4
Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 6 . Т. 3. С. 161.
274
ный исполнитель «при канцелярии или присутственном ме-
5
сте»)
, но достаточная, чтобы Иван Дмитрич мог — престижа
ради — наведываться в театр, о чем Акакий Акакиевич не помышлял и во сне. В тот памятный для Червякова вечер, когда он
не слушал оперетту «Корневильские колокола», а «глядел в бинокль» на нее и, чихнув, «обрызгал» генерала Бризжалова, Иван
Дмитрич сидел даже «во втором ряду кресел», т.е. в партере. Башмачкин был одинок, как перст; у Червякова есть супруга, разделившая (правда, по мнению героя, «слишком легкомысленно»)
беспокойство мужа. Вообще в социальном статусе чеховского
чиновника полностью устранены те жалкие житейские условия,
которые в первую очередь питали робость и начальственный трепет гоголевского Акакия Акакиевича. Это позволяет Чехову,
во-первых, исключить (вернее, превратить лишь в мнимое, кажущееся) объяснение гибели Червякова страхом. Во-вторых,
перенести внимание читателя, озадаченного «странной» (Э. Полоцкая) смертью «прекрасного экзекутора» (а в сравнении с кончиной Башмачкина она и в самом деле такова), с причин внешних
(общественных) на внутренние — психологические и нравственные.
Для страха, тем более смертельного, у Червякова, действительно, не было никаких оснований. «Обрызганный» Иваном
Дмитриевичем лысый «старичок» генерал не был, в отличие от
«значительного лица» «Шинели», страшен ни с виду, ни по манере
вести себя с нижестоящими и не только не устрашал экзекутора,
но на первое же его «Извините, ва-ство…» ответил: «Ничего, ничего…» (1, с. 151).
Даже последующая четырехкратная настойчивость экзекутора не вывела генерала из терпения. Взорвался он лишь при ше-
стом появлении Червякова и тогда «гаркнул» на него и затопал
ногами, однако и в этот момент совсем не из желания напугать
скромного чиновника.
Быть может, Иван Дмитрии умер оттого, что был оскорблен
в своем человеческом достоинстве? Вопрос этот проясняет сопоставление Червякова с другим маленьким человеком русской
прозы 1840-х гг. — героем «Бедных людей» Достоевского. Оно,
кстати, напрашивается и объективно: ведь и в этом романе важнейшей сценой стала встреча незначительного чиновника с «его
превосходительством». Больше того: и Макар Алексеевич Девушкин переживает в ней состояние, подобное, в его глазах, смерти.
«Тут уж я чувствую, — скажет он затем в письме к Вареньке Доб-
5
Даль В. Толковый словарь живаго великорусскаго языка. Т. 4. СПб.; М.,
1882. С. 663.
275
роселовой, — что уж все потеряно! Вся репутация потеряна, весь
человек пропал!»
6
(курсив наш. — В.Н.). Но смерть эта совсем
иная, чем у гоголевского Башмачкина, потому что и по существу
Девушкин принципиально отличается от героя «Шинели». Образ Девушкина — в такой же мере результат полемики с предшествующими трактовками маленького человека (у Гоголя и очеркистов «натуральной школы»), как и чеховский Червяков.
В свою очередь безнадежный титулярный советник и бедняк,
Макар Алексеевич связывает свое человеческое самочувствие
отнюдь не с новой шинелью, вицмундиром и подобными вещами. Мирится он и со своей социальной и служебно-иерархической малостью, искренне полагая, что «всякое состояние определено всевышним на долю человеческую. Тому определено
быть в генеральских эполетах, этому служить титулярным советником; такому-то повелевать, а такому-то безропотно и в страхе
повиноваться»
7
. Свою автохарактеристику Макар Алексеевич
составляет в точном соответствии не только с официальными
нормами примерного чиновника и гражданина (вернее, верноподданного), но и с казенным стилем: «Состою я уже около тридцати лет на службе; служу безукоризненно, поведения трезвого,
в беспорядках никогда не замечен»
8
. Всех благ и искушение мира
важнее и «дороже всего» для Девушкина то, что он называет своей
«амбицией». И что на деле есть развитое чувство своей личности,
лишь болезненно обостренное не бедностью самой по себе, а «до
уничижения» доводящей человека нищетой и порожденной этим
уничижением мнительностью. Сознание своего права на личность и на признание в нем таковой всеми окружающими (как
говорит Девушкин, того, «что и я не хуже других <…> что сердцем и мыслями я человек»
9
) — вот пафос и сущность маленького
человека в понимании и изображении этого типа Достоевским.
Утрата личностного самоуважения равнозначна для Девушкина превращению его из неповторимой индивидуальности в «ветошку», т.е. в некий безликий стереотип бедняков и титулярных
советников. Это и есть в его глазах смерть — не физическая, как
у героя «Шинели», а духовно-нравственная. И только с возвратом чувства своей личности Макар Алексеевич воскресает из
мертвых. Эту-то, восходящую к Евангелию, метаморфозу и переживает, как было показано нами в статье «Право на личность и ее
тайну», Девушкин в сцене с «его превосходительством».
6
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 1. Л., 1972. С. 92.
7
Там же. С. 61.
8
Там же. С. 61—62.
9
Там же. С. 82.
276
Вернемся к чеховскому Червякову. Если он и унижен в его че-
ловеческом достоинстве, то отнюдь не генералом Бризжаловым.
Выше отмечалось, что генерал «гаркнул» на экзекутора и послал
его вон лишь при шестом появлении перед ним Червякова, что
само по себе говорит о терпимости этого сановника. Но и в понятном раздражении своем (кто бы выдержал?) Бризжалов был
движим вовсе не сознанием своего иерархического превосходства над малым чином, а чисто человеческим чувством. Именно —
самообороны. Не генерал ведь многократно наступает на скромного чином человека — так было в аналогичных эпизодах
«Шинели» и поначалу даже в «Бедных людях» («Начали, — гово-
10
рит Макар Алексеевич, — гневно…»)
, а экзекутор в течение
трех дней атакует старичка генерала. Так что в пятой встрече тот
уже «состроил плаксивое лицо» и, укоризненно (жестоко ведь
обижать старого человека) заметив Червякову «Да вы просто
смеетесь, милостисдарь!» — поспешил скрыться за дверью. А настигнутый (Гоголь сказал бы «допеченный») своим преследователем и после этого не просто «гаркнул» на него, но и сам посинел и затрясся не меньше героя «Шинели» (помните: «Акакий
Акакиевич <…> затрясся всем телом…»). Традиционная в русской
прозе о маленьком человеке пара грозный генерал («“Строгость,
строгость и — строгость”, говаривал обыкновенно» гоголевский
11
генерал)
— робкий чиновник в рассказе Чехова трагикомически перевернулась: скромный чиновник превратился в угнетателя
(палача), а превосходительное «вашество» — в угнетенную жертву.
Свое человеческое достоинство Червяков унижает, при этом
весьма настойчиво, только сам. И делает он это, в отличие от
Макара Девушкина, по своей воле и с удовольствием. Впрочем,
имел ли чеховский экзекутор то чувство своей личностной неповторимости, которым пуще всех благ земных дорожил маленький человек Достоевского? Этот вопрос, думается, уже прямо
ведет к разгадке того, отчего умер герой «Смерти чиновника».
Оттого, заметим сразу, что и был именно и только чиновником —
не по функциональному положению в обществе, а по своей внутренней нравственно-психологической сущности. И эта сущность
Червякова вполне зримо и убедительно раскрыта в рассказе немногими, но, как всегда у Чехова, удивительно точными и емкими деталями. Главные опорные словопонятия здесь — персона,
червяк, извиниться и объяснить.
10
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 92.
11
Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. С. 159.
277
Исходная ситуация рассказа «чиновник младший и — старший» движется у Чехова возрастанием взаимного непонимания
между экзекутором и генералом, в первую очередь питающего
тонкий язвительный комизм миниатюры. Высокий бюрократический ранг Бризжалова не помешал ему остаться нормальным
человеком. Червяков, напротив, и при своем малом чине не личность, а персонификация бюрократической системы, зиждущейся на неукоснительном преклонении ее нижестоящих членов
перед вышестоящими. В особенности же перед ее столпами, или,
по Червякову, «персонами» — статскими и нестатскими генералами, служащими по «своему» или, как Бризжалов, по «чужому»
ведомству, и совершенно независимо от индивидуальных качеств и заслуг этих «персон». Для чеховского экзекутора такое
преклонение в форме сладостного и вполне бескорыстного самопринижения стало не условной нормой, а органической потребностью, перешло в натуру.
В том же духе характеризует экзекутора и его фамилия, образованная от «червяка». Конечно, настоящий червяк «ответствен»
за нашего героя лишь тем, что, по умыслу Божию, ползается и
премыкается во прахе. Однако в русской литературе у него был
метафорический собрат, хорошо известный читателям уже с середины 1850-х гг. по стихотворению П.-Ж. Беранже «Знатный
приятель» («S
énateur») в превосходном переводе В.С. Курочкина.
Помните французского мещанина, который осчастливлен тем,
что его сделал рогоносцем не кто иной, как сиятельный граф?
Ведь я червяк в сравненьи с ним,
В сравненьи с ним,
С лицом таким —
С его сиятельством самим
12
, —
поясняет свой восторг этот господин. Впрочем, нравственная
сущность Червяковых точно схвачена и в следующих стихах Некрасова:
Люди холопского звания —
Сущие псы иногда:
Чем тяжелей наказания,
Тем им милей господа!
13
.
С подобным холопским рвением чеховский экзекутор пытается снова и снова не извиниться, а именно преклониться перед
Бризжаловым, всласть поунижаться, поползать перед сановни-
12
Курочкин В.С. Стихотворения. Статьи. Фельетоны. М., 1957. С. 276.
13
Некрасов Н.А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1965. С. 360.
278
ком. И с наслаждением выслушать генеральское поучение, быть
может, даже «распеканье». А генерал его в этом «высоком» намерении, надо же, — хоть убей, упорно не понимает. Да еще начинает подозревать, что бесконечные извинения экзекутора лишь
способ посмеяться над ним. Такая недогадливость со стороны
«персоны» — столпа бюрократии — поражает чеховского чиновника: «Какие же тут насмешки? — подумал Червяков. — Вовсе
тут нет никаких насмешек! Генерал, а понять не может!» (1, 153).
И экзекутора осеняет: надо не извиняться, а «объяснить»
(«Нет, этого нельзя так оставить… Я ему объясню…» — 1, 152).
И вот, как нежданно оказалось для него в последний раз, Червяков
«начал докладывать» генералу подлинную причину и цель своей
настойчивости: «Я вчера приходил беспокоить ваше-ство <…>
не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. <…> Смею
ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда,
значит, и уважения к персонам…не будет…» (1, с. 153. Курсив
наш. — В.Н.).
Последовавшая за этими словами немыслимая в глазах «бла-
гонамеренного» чиновника реакция генерала («Пошел вон!!»)
должна была уже не просто поразить, а ужаснуть Червякова.
И действительно объяла его ужасом.
Оно и понятно. Мало того, что Червяков был совершенно не
понят в его что называется заветнейших чиновничьих намерениях. Выходило, что сама высокопоставленная бюрократическая
«персона» полностью пренебрегла принципом, на котором испокон веку стоял институт чиновничества. Но этот принцип был
единственным смыслом и содержанием червяковской жизни.
И вот он для него рухнул. Существовать стало нечем. И чеховский чиновник помер. Не сняв вицмундира, который, вне сомнения, будет на нем и в гробу. Таким в свой черед сущностным
штрихом завершил писатель нравственный портрет своего героя,
с начала и до конца произведения выдержанный в духе единой
мысли, заданной самим его заглавием.
* * *
Чиновник — фигура, распространенная в русской литературе
ХIХ в., пожалуй, не меньше, чем в обществе того времени. Чиновники века «минувшего» и «нынешнего» в грибоедовском
«Горе от ума», судьи, прокуроры и заседатели Гоголя, Вышневецкий, Юсов и Белогубов из «Доходного места» А.Н. Островского,
помпадуры и градоначальники Салтыкова-Щедрина, Судьбинский и Аянов («Обломов», «Обрыв») Гончарова, Паншин («Дворянское гнездо») и Курнатовский («Накануне») Тургенева, Лемб-
279
ке («Бесы») Достоевского, Каренин Л.Н. Толстого — это лишь
малый перечень отрицательных образов русских чиновников,
созданных классиками.
Русские авторы в большинстве своем не жаловали чиновников, со стародавних времен прозываемых в народе «крапивным
семенем», что не помешало им создать ярчайшие художественные варианты этого общественного типа. Здесь были чиновники, служащие, вопреки понятиям Чацкого, не делу, а именно лицам; были угодники и лицемеры Молчалины с их «умеренностью
и аккуратностью»; были плотоядные щедринские Зубатовы и его
же идеологи прямой линии и общества-казармы; были упоенные
внутрибюрократическими играми и победами Каренины.
Чеховский Червяков ни к одной из этих чиновничьих «пород»
не принадлежит: он не карьерист и не взяточник, не идеолог и не
лицедей, так как никаких намеков на нечто подобное в рассказе
нет. И, разумеется, не случайно. Червяков — чиновник как таковой, человек, в буквальном смысле воплотивший в себе и собой
идею чиновничества. В свете литературного своеобразия чеховского героя больше чем точно его определение, данное в первой
же строке рассказа: «прекрасный экзекутор». Выше говорилось,
что экзекутор — это чиновник при канцелярии или присутственном месте. Однако у Чехова этого «при» как раз нет. Червяков —
экзекутор вообще, исполнитель не каких-то конкретных людей
или обязанностей, а исполнитель от природы. Но именно исполнять, а не «сметь свое суждение иметь» и положено чиновнику
в идеале этого понятия. Иное дело, что такое исполнение неминуемо, как показывает Чехов, ведет к холопству, обратной стороной которого оказывается насилие (ведь экзекутор по-латыни и
палач) — в большинстве случаев по отношению к людям, от чиновника зависящим: «просителям», людям нижестоящим. Что же
касается Червякова, то у него оно распространилось и на самого
себя, выливаясь в то бесконечное унижение героя перед чиновным «генералом», которое из почитания парадоксально обернулось в настоящее преследование-наказание этой «персоны».
Итак, чеховский Червяков — чиновник не по роду службы, а
по натуре. Это тип не столько социальный или социально-психологический, сколько нравственный. Он существует в любой
среде и в любом народе (кстати, имя Червякова Иван — наиболее
частотное как в России, так, в его иноязычных аналогах, и в других странах Старого и Нового света), может быть и тощим (как
соответствующий персонаж из рассказа Чехова «Толстый и тонкий»), и весьма импозантным. В названном качестве он, увы, ве-
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]