Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
Отсюда и форма «Бедных людей» — романа в письмах, где герой
сам рассказывает о себе и последнее слово в его оценке остается
за ним. Однако традиционно-литературное ее начало у Достоевского неразрывно сплелось с началом формы внутренней —
именно евангельским мотивом восстановления-воскресения человека из мертвых. В последующих произведениях писателя, от
«Записок из Мертвого дома» до «Братьев Карамазовых», данный
мотив станет в той же мере структурообразующим, как и мотив
бунта «русского скитальца» против мироздания и самого его
Творца.
Как постигать главные романы
Ф.М. Достоевского
Вхождение в мир подлинно художественного произведения
никогда не бывает простым и легким. Напротив, оно требует немалого умственного и душевного труда, активизирующего наше
воображение, историко-литературные и общекультурные знания и способность к своеобразному сотворчеству с его создателем. Так обстоит дело, в частности, с любым классическим романом, отечественным или иностранным, будь то пушкинский
«Евгений Онегин», тургеневские «Отцы и дети» или «Утраченные иллюзии» О. Бальзака, «Оливер Твист» Ч. Диккенса, «Ярмарка тщеславия» У. Теккерея и т.д.
Что касается романов «Преступление и наказание», «Идиот»,
«Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы», то для глубокого
проникновения в них необходим учет и того принципиально нового отношения их автора с читателем, которое значительно отличает его от других выдающихся художников ХIХ в. Ведь именно этой новизне Достоевский-романист в первую очередь обязан
как уникальной силой своего воздействия на людей, в особенности юных и молодых, так и необычной сложностью восприятия
ими его главных книг, многократно зафиксированной уже при
жизни писателя.
«Не могу описать того страшного влияния, — сообщал в 1899 г.
один из представителей русской учащейся молодежи, — какое
произвело на меня чтение произведений Достоевского. В это
время совершился решительный переворот в моей жизни. Если
до сих пор мой внутренний мир был ясен, чист и безмятежен, то
при чтении Достоевского возмутилось это блаженное состояние.
Переживши страдания несчастных людей, узнавши страшные
тайны жизни, я сам сделался несчастным. Я потерял разумный
смысл жизни вообще и своей в частности; стал бояться до ужаса
своего существования…»
1
.
1
Загидуллина М.В. Достоевский глазами соотечественников // Роман Ф.М. До-
стоевского «Идиот»: современное состояние изучения. М., 2001. С. 513.
252
А вот сводка эмоциональных и психологических ассоциаций,
возникших при знакомстве с Достоевским у нескольких возрастных групп советских жителей города Челябинска в возрасте от
19 до 85 лет и без специального филологического образования.
Первая группа (от 1919 до 1928 г. рождения) ощутила прежде всего «жалостливость, сочувствие», затем «мрак, мистику, холод».
Группа вторая (1930—1939 гг. рождения) — сначала «черный гнетущий цвет, атмосферу сумасшедшего дома», потом «тяжелые
чувства». Третья группа (1940—1949 гг. рождения) — «жалость,
ненависть», впечатление тождественности «с нашим временем»,
а также «желтого цвета, реальной жизни, несправедливости».
Четвертая группа (1950—1959 гг. рождения) — чувства «тяжести»,
«тоски, скуки, несправедливости» и — «разочарования, нудности, безысходности, интригантства, тайны, боли». Тут же были
названы «неприятные, гнетущие» эмоции и «желтизна, тень,
чернота, затхлость, грязь, мрак, сырость, промозглость». Пятой
группе (1960—1969 гг. рождения) при ощущениях «сумрака», чего-то «сухого, длинного, мрачности, тяжести, темно-фиолетового, черного с проблесками, затхлости, дискомфорта» особенно
запомнились «муки совести <…>, слезы, жалость, презрение,
вера, надежда, безрадостность». Группе шестой (1970—1979 гг.
рождения) — эмоции «тяжести», «боли», «холода», но и «красоты, луча света», «тьмы с просветами», «высоты, глубины»
2
.
«Главный очевидный вывод, — итожит исполнитель этого
опроса М.В. Загидуллина, — “негатив” преобладает над “позитивом”. <…> Для поверхностного взора своих соотечественников
Достоевский остается “мрачным гением века”, нелюбимым талантом. Он манит, но и страшит, заинтересовывает, но и раздражает читателя и не читается». И вместе с тем, уверенно заключает исследовательница, «его (Достоевского. — В.Н.) мрачность
нужна его соотечественникам» ибо «обладает не столько гнетущим, сколько просветляющим эффектом»
3
.
По наблюдению испанской писательницы Эмилии Пардо Ба-
сан, высказанному еще в 1887 г., — Достоевского «не читают
люди с чувствительными душами, слабой организацией, противники сцен ужасов, поклонники классики, с ее спокойствием,
гармонией, светом»
4
. Думается, Басан подразумевала не просто
читателей сентиментальных и слабонервных. Ведь к таковым
никак не отнесешь, например, И.А. Гончарова, который, однако
2
Там же. С. 523—530.
3
Там же. С. 535.
4
Басан Пардо Эмилия. Роман и революция в России // Литература в школе.
2000. С. 42.
253
же, по его признанию, «из Достоевского <…> прочел “Бедных
людей” <…> и лучшее его сочинение — “Мертвый дом”», а затем
<…> ничего не читал, «ни “Преступлений и наказаний” <…> и
ничего дальше»
5
. И сегодня найдется немало наших соплеменников, юных и в солидных годах, мало- и высокообразованных,
нередко даже из числа профессиональных филологов, которые
не принимают Достоевского и отказываются его читать. Вполне
необходимым (слово «любимый» здесь подходит намного меньше) и, вопреки всему его «мраку», в конечном итоге просветляю-
щим Достоевский был и остается для людей, нравственно не
только готовых, но и нуждающихся в той связи между собой и
центральными героями его знаменитого романного «пятикнижия», которая наиболее зримо обнажает нетрадиционную новизну отношения этого писателя со своим читателем. Обратимся
к ней.
«Нужно, — формулирует Гоголь важнейшее условие впечатляемости действующих лиц его «Мертвых душ», — чтобы русский
читатель действительно почувствовал, что выведенное лицо взято именно из того самого тела, из которого создан и он сам, что
это живое и его собственное тело. Тогда только сливается он сам
с своим героем и нечувствительно принимает от него те внушения, которые никаким рассужденьем и никакою проповедью не
внушишь»
6
. «Чтобы читатели сочувствовали герою, — вторит Го-
голю молодой Л. Толстой, — нужно, чтобы они узнавали в нем
столько же свои слабости, сколько и добродетели, добродетели —
возможные, слабости необходимые…»
7
.
Добиваясь наивозможнейшего подобия того или иного из
своих героев многим и разным читателям-современникам, Гоголь и Л. Толстой решают эту общую в реалистическом искусстве
задачу разными средствами. Для первого тут важнее всего полнота определений рисуемого характера — психологических и нравственных (общерусских и всечеловеческих), сословно-иерархических и материально-бытовых, со всем «тряпьем до малейшей
булавки, которое кружится ежедневно вокруг человека»
8
. Второй
методом «диалектики души» проникает в сокровенные начала
своего героя, исходя из убеждения: «Чем глубже зачерпнуть, тем
общее всем, знакомее и роднее»
9
.
5
Гончаров И.А. Новые материалы и исследования. Литературное наследство.
Т. 102. М., 2000. С. 217.
6
Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 7 т. М., 1966—1967. Т. 6. С. 456.
7
Там же. С. 145.
8
Там же. С. 457.
9
Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 22 т. М., 1978—1985. Т. 19. С. 250.
254
Принципиально иначе связаны герои Достоевского и его чи-
татели. Самое точное слово здесь — не сочувствие, сопереживание или даже сострадание читателя тому или иному персонажу, а
подлинное духовно-нравственное «слияние с ним»
10
. Самобытный художественный прием, которым автор «Преступления и
наказания» это слияние осуществляет, на примере Родиона Раскольникова убедительно раскрыл еще в 1890 г. Д.С. Мережковский. Достоевский, подмечает он, «изображает подробно тонкие, почти неуловимые психологические переходы в настроении
героев. Вот <…> Раскольников, немного спустя после преступления, еще никем не подозреваемый, стоит в полицейском
участке перед квартальным. Автор отмечает последовательно ряд
состояний, через которые прошло сознание героя. Когда Раскольников входит в участок, он чувствует ужас, что его подозревают, что, может быть, преступление открыто; потом, когда узнаёт, что подозрений нет, нервное напряжение разрешается в
радость, является чувство облегчения, отсюда — его откровенность, болтливость, желание поделиться восторгом с кем бы то
ни было, даже с квартальными. Но возбуждение длится недолго»
(там же, с. 511). И сменяется чувством, что он «уже никогда не
сможет быть откровенным, потому что он — преступник», наконец, «мрачным ощущением мучительного, бесконечного уединения и отчуждения…», осознанным его душой (там же). «Если
читателю, кто бы он ни был, — продолжает критик, — случилось в
действительности пережить только один из этих бесчисленных
оттенков настроения, он непременно вспомнит момент своей личной жизни, снова его переживет, — а этого только и нужно авто-
ру: следующий момент будет не изображением поэта, а собственным ощущением читателя, потому что он только неизбежное
психологическое следствие первого, и т.д. (там же, с. 512. Курсив
наш. — В.Н.). В итоге «Достоевский захватил сердце (чита теля. —
В.Н.) и уже не отпускает его, пока не вовлечет в самую глубину
настроения героя, не втянет душу в его жизнь… Мало-
помалу личность читателя перевоплощается в личность героя,
сознание сливается с его сознанием, страсти делаются его страстями» (там же, с. 511—512. Курсив наш. — В.Н.).
Между тем в своей художественной целостности главные романы Достоевского призваны не самоцельно искушать своих современников и их потомков безнравственными соблазнами, а
в конечном счете действенно способствовать их духовному возрождению и спасению. И они действительно исполняют это
10
Мережковский Д.С. Вечные спутники. М., 1966. С. 512.
255
предназначение, если читатель, искусством романиста слив-
шийся с центральными лицами его главных книг настолько, что
ощущает себя их настоящим двойником, как наяву переживет
вместе с Раскольниковым, инженером Кирилловым и Иваном
Карамазовым не одну преступно-аморальную часть их жизнен-
ного пути, но и его духовно-нравственную Голгофу с величайши-
ми моральными страданиями ее. И, потрясенный, но и очищен-
ный ими, откроет для себя возможность душевного преображения,
а тем самым и воскресения к новой, уже воистину человеческой
жизни.
Адекватное постижение романов Достоевского поэтому непременно сопряжено для читателя с ничуть не меньшим, чем у
их главных героев, моральным соблазном и испытанием и столь
же, как у них, предельным последующим напряжением-трудом
всего духовно-нравственного существа человека. По глубокому
замечанию Мережковского, «книг Достоевского» вообще «нельзя читать»: «чтобы их понять», их «надо пережить, выстрадать»
(там же, с. 511. Курсив наш. — В.Н.). Ведь и ту целостно-живую
истину, которую стремится внушить ими автор «Идиота» и олицетворением которой в его глазах является Иисус Христос, читатели Достоевского не могут ни вывести умозрительно, ни позаимствовать, а могут, говоря точным словом писателя, только
выжить. Что, согласно христианскому миропониманию романиста, и дается читателям лишь при условии их совместного с его
героями сонесения креста.
Уже изначальная трудность данного условия в состоянии оттолкнуть от Достоевского относительно легкомысленных или
самоуспокоенных любителей литературы. Но в «пятикнижии»
писателя оно углублено настолько, что предлагает читателю соучастие по существу в мистериальном акте, что, по-видимому, и
побудило Мережковского ошибочно уподобить романы автора
«Братьев Карамазовых» «орудию психологической пытки» (там
же, с. 439). Дело здесь, однако, не в пресловутой «жестокости»
(Н. Михайловский) таланта Достоевского, а в закономерном
следствии эстетической и жанровой новизны его романа.
Не имея возможности остановиться на последней теме сколько-нибудь обстоятельно, ограничимся сравнением эпоса Достоевского с эпосом Тургенева, Гончарова, Л. Толстого в самом главном для них вопросе — об общественной цели этого эпоса.
Действительно, классической эстетикой и поэтикой, даже
в том их новаторском виде, какой они приобрели у Толстого, роман Достоевского измерить нельзя. Заметим: во всех его авторитетных определениях непременно появляется не просто новое,
256
а иное, чем традиционные критерии и дефиниции, качество. Совокупность главных романов Достоевского напоминает В.В. Розанову «религиозную эпопею, однако со всеми чертами кощунства
11
и хаоса своего времени»
; «романом демотическим (от слова де-
мос — народ)», возвышающимся «до высот мирового, вселен-
12
ского эпоса и пророческого самоопределения народной души»
,
называет каждый из них Вяч. Иванов; романом полифоническим — М.М. Бахтин; романом-прозрением — венгерский русист
Арпад Ковач; романом-мифом — югослав Миливойе Йованович.
На наш взгляд, созданная Достоевским 60—70-х гг. романная
форма, не исключая ни одного из перечисленных жанровых начал, прежде всего обусловлена и оплодотворена все-таки началом мистериальным, что и превращает главные произведения
писателя в романы по преимуществу (ибо мы имеем здесь дело
с процессом, вершиной которого становятся «Братья Карамазовы») мистериальные, или в романизированные мистерии. Жертвуя допустимому объему настоящей статьи развернутой аргументацией и последнего утверждения, отсылаем читателей к нашей
13
предшествующей публикации на эту тему
. Здесь же обозначим
лишь главные структурообразующие силы мистериального романа, которыми выступают: прямая встреча его героя с Богом
или Богочеловеком как следствие неколебимой веры в Них или,
напротив, непосредственного вызова Им, вплоть до посягательства на Них, во-первых, и одухотворенность-подчиненность
внешней формы, восходящей к противоречиям реальной действительности, форме внутренней, порождаемой драматизмом
самоопределения человека в Боге, во-вторых.
То и другое отчетливо заметно уже в «Преступлении и наказании», где отринувший Богочеловека Раскольников оказывается
в руках дьявола («Молчи, Соня <…> я ведь и сам знаю, что меня
14
черт тащил», — говорит он Мармеладовой
), и в «Идиоте», герой
которого приходит в современный ему мир в качестве «князя
Христа», т.е. активного последователя новозаветного Мессии,
в «Бесах» (линия инженера Кириллова с его сомаштабным богочеловеческому, но антихристовым по существу самозакланием)
и вполне торжествует в «Братьях Карамазовых».
11
О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881—1931 го-
дов. М., 1990. С. 69.
12
Там же. С. 166, 167.
13
См.: Недзвецкий В.А. Романизированная мистерия («Братья Карамазовы») //
Недзвецкий В.А. От Пушкина к Чехову. М., 1999. С. 154—166.
14
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972—1990. Т. 6. С. 321.
257
К которым всецело приложима характеристика, данная старцем Зосимой библейской книге Иова как произведению, где
«…мимоидущий лик земной и вечная истина соприкоснулись
<…> вместе. Пред правдой земною совершается действие вечной
правды»
15
. В романе Достоевского эта «вечная правда» в виде ми-
стического присутствия Богочеловека явлена в конце главки
«Кана Галилейская» (книга седьмая) Алексею Карамазову («Кто-то
посетил мою душу в тот час», — говорил он потом с твердою верой в слова свои…»
16
), ранее и брату Дмитрию после коленопреклоненного поклона ему старца Зосимы («Дмитрий Федорович
стоял несколько мгновений как пораженный… Наконец вдруг
вскрикнул: “О боже!” — и, закрыв руками лицо, бросился вон из
комнаты»
в овеянной «мистическим полусветом»
17
). И как живой, зримый Христос открывается она
18
«поэме» «Великий инквизитор» ее автору — Ивану Карамазову. Но, спровоцировав эту
встречу своим бунтом против Божьего мира, Иван в ее итоге не
уверовал, как библейский Иов, в божественную правоту и нравственным участием в отцеубийстве обрек себя на совсем иные,
невыносимо тягостные для него «свидания» — уже с врагом рода
человеческого. Иначе говоря, оказался и организатором и пленником мистериального действа, духовно-нравственный исход
которого был для читателя (в частности, и по причине незавершенности «Братьев Карамазовых» во всем их замысле) окутан
тайной.
Нравственным преображением и возрождением итожится в последнем романе Достоевского ориентированный на поведанную
евангелистами великую Мистерию Иисуса Христа мистериальный же акт Дмитрия Карамазова, вопреки всем его бесчинствам
бесчестию чуждого, т.е. согласно романисту, веры в Богочеловека
не утратившего.
Слияние читателей с героями главных романов Достоевского
вплоть до перевоплощения в них чревато неизбежным (для автора и совершенно необходимым) прохождением-переживанием
ими мистерий этих героев как своих собственных. А это условие
не по плечу людям, привыкшим искать в произведениях искусства компенсаторное отдохновение от антиэстетической реаль-
15
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 265.
16
Там же. С. 328.
17
Там же. С. 69—70.
18
Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и
начала XX века // О России и русской философской культуре. С. 140.
258
ности. Но Достоевский и не работал для подобных читателей и
читательниц. «Вы думаете, — отвечал он в 1878 г. одной из них, —
я из таких людей, которые спасают сердца, разрешают души, от-
гоняют скорбь? Многие мне это пишут — но я знаю наверно, что
способен скорее вселить разочарование и отвращение. Я убаюки-
вать не мастер, хотя иногда брался за это»
19
. В ответ на просьбу
Н.Л. Озмидова порекомендовать круг чтения для его «дочурки»
Достоевский в 1880 г. советует дать ей имеющего «высокое воспитательное значение» Вальтера Скотта, «всего» Диккенса, «Дон
Кихота», «даже Жиль Бласа» («Историю Жиль Бласа из Сантильяны» А.-Р. Лесажа), Шекспира, Шиллера, Гете, а также всего
Пушкина, Гоголя, Л. Толстого, наконец, — «Тургенева, Гончарова, если хотите»
20
. И тут же замечает: «мои сочинения, не думаю,
чтобы все пригодились ей», не называя при этом и исключений.
Уже древнегреческие Элевсинские мистерии, обещавшие
прошедшему через них человеку счастливое пребывание в загробном царстве, но требовавшие от него исполнения различных ритуалов очищения и безбоязненной встречи с «живыми» богами,
были нелегким душевным испытанием. Жесточайшей проверкой
его веры и преданности Богу стали для ветхозаветного праведника
Иова его мистериальные отношения с Иеговой. Беспримерная
сила духа была выявлена в ходе Его величественной Мистерии
Богочеловеком. Не просто к сотрудничеству с автором и сопереживанию его героям, а к целостному душевно-духовному искусупотрясению и такому же труду, по слову М. Загидуллиной, —
«каторге труда», обязывает читателя и мистериальный роман Достоевского. Отсюда учтенная писателем в ответе Н.Л. Озмидову
сложность впечатления, производимого этим романом на юную,
еще не тронутую нравственными соблазнами душу, вдруг ощутившей переворот своего прежнего «блаженного состояния». Но
отсюда же и несравненное просветляющее воздействие его на
душу более или менее грешную, заблудшую и падшую. Ибо в горниле захватившего ее почти с реальной силой мистериальнохристианского акта ей дано умереть в своей искаженной сущности, чтобы воскреснуть в подлинной. А это означает, что созданный Достоевским роман есть столько же создание искусства,
сколько и действенное душеспасительное средство и средство
приведения людей к Христу. Сам же его создатель — художник и
христианский мессия в одном лице, вернее, художник-мессия,
19
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 30. Кн. I. С. 9. Курсив, за исключени-
ем слова «наверно», наш. — В.Н.
20
Там же. С. 212.
259
в своем «пятикнижии» не только исповедовавший, но особым
отношением с читателем и реализовавший ту истину, что «нет ра-
дости без мучений, Воскресения без Креста»
21
.
* * *
Зачинателем «религиозно-нравственного характера», т.е. «мессианства» русской классической литературы Н.А. Бердяев справедливо назвал Гоголя
22
. Но так же справедливо, что окончательное
оформление мессианской художнической позиции произошло лишь
в творчестве Достоевского и Л. Толстого и не ранее 60—70-х гг.
ХIХ в., когда наряду с субъективными для этого возникли и необходимые объективные предпосылки.
Решающими для литературы из них были те морально-нравственные последствия широчайшего религиозного кризиса (в итоге
распада феодально-патриархальной общественной структуры,
роста личностного начала и личностных притязаний человека,
мощного натиска материализма и позитивизма), о которых говорилось в начале этой статьи. В дополнение к сказанному отметим, что, как явствует, например, из книги Д.Ф. Штрауса «Жизнь
Иисуса…», издания 1864 г., и книги Ж.Э. Ренана «Жизнь Иисуса», крупнейшим после Реформации религиозным брожением
и морально-нравственной смутой были захвачены в эту пору и
Германия, и Франция, следовательно, Западная Европа в целом.
«Теперь мы тоже (т.е. как в эпоху М. Лютера), — пишет Штраус, —
переживаем кризис, и тем более мучительный, что нам, как нашим
предкам, одна часть действующего христианства стала в такой же
мере несносной, в какой другая осталась необходимой. Но век
Реформации имел хотя бы то преимущество, что несносный элемент он видел, главным образом, в учении и практике церкви,
тогда как собственно библейское учение <…> его вполне еще
удовлетворяло. <…> Теперь же <…> наоборот, сомнению подвергается то, что протестантами того времени еще признавалось, —
Библия, с ее историей и учением…»
23
. Он же фиксирует и «тревогу,
повышенную впечатлительность, возникающую у современного
человека вследствие стремления наряду с новыми воззрениями,
которые неизбежно овладевают им, удержать и старую веру…», а
также необходимость для него «превозмогать самого себя, чтобы
быть верующим»
24
.
21
Волкова Е.И. Сюжет о спасении. М., 2001. С. 53.
22
Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли ХIХ века
и начала ХХ века // О России и русской философской культуре. С. 165.
23
Штраус Д. Жизнь Иисуса (перевод с немецкого). М., 1864. С. 27.
24
Там же. С. 134—135.
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]