Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
сознания и деяния, о возрождении которого в 1830-е гг., кроме
Лермонтова, мечтал и В.Ф. Одоевский. «Такие несчастные эпохи
противоречия, — писал он о своем времени, — оканчиваются
тем, что называется синкретизмом» (42). Со своей стороны, и наш
современник Б. Удодов однажды говорит о «жанровом синкретизме лермонтовского романа», хотя и понимает это свойство «Героя нашего времени» лишь в смысле концентрации в последнем
«важнейших, исторически развивающихся качеств романного
жанра» (43). На деле у «древнего» (В. Розанов) поэта Лермонтова
были не одни субъективные, но и объективно-исторические, к
тому же по времени весьма близкие, предпосылки как для мечты
о цельно-героическом современнике, так и для того своеобразного художественного синкретизма, что нашел свое воплощение
в форме и содержательном пафосе его главной «книги». Это —
отечественная война России 1812 г. с наполеоновским нашествием, воспринятая автором стихотворения «Бородино» (вслед за
ним и творцом «Мертвых душ») как героико-эпическая эпоха
русского общенационального единения и единства.
1
Лермонтов М.Ю. Полн. собр. соч.: В 4 т. М.; Л., 1948. В дальнейшем все
ссылки на это издание даны в тексте, с указанием тома и страницы.
2
Эйхенбаум Б.М. Статьи о Лермонтове. М.; Л., 1961. С. 251.
3
Удодов Б.Т. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». М., 1989. С. 35.
4
Там же. С. 124.
5
Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953—1959. Т. 6. С. 268, 220.
6
Удодов Б.Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». С. 124.
7
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 226.
8
Лермонтов М.Ю. Полн. собр. соч.: В 5 т. М.; Л., 1937. С. 461.
9
Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 7 т. М., 1956. Т. 6. С. 404.
10
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 527.
11
Журавлева А.И. Поэтическая проза Лермонтова // Русская литература.
1974. № 5. С. 21, 22.
12
Там же. С. 22.
13
Удодов Б.Т. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». С. 125.
14
Шевырев С.П. «Герой нашего времени». Соч. М. Лермонтова. Две части.
СПб., 1840 // Русская критика ХVIII—ХIХ веков. М., 1978. С.149.
15
Там же. С. 150.
16
Журавлева А.И. Поэтическая проза Лермонтова. С. 22.
17
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 79.
18
Там же. С. 261, 262.
19
Там же. Т. 4. С. 198, 199.
20
Там же. Т. 10. С. 106.
21
Боткин В.П. Литературная критика. Публицистика. Письма. М., 1884. С. 244.
22
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 268.
24
Там же. Т. 7. С. 432.
25
Шевырев С.П. «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова // Москвитянин.
1841. № 12. Ч. 1. С. 30.
111
26
Гегель Ф. Сочинения: В 14 т. М., 1929—1959. Т. 14. С. 339.
27
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 271.
28
Кургинян М.С. Драма // Теория литературы. Роды и жанры. М., 1964. С. 245.
29
Там же. С. 243.
30
Там же. С. 248.
31
Там же. С. 247.
32
Гегель Ф. Сочинения. Т. 12. С. 223.
33
Бахтин М.М. Эпос и роман // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстети-
ки. М., 1975. С. 450.
34
Баратынский Е.А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., 1951. С. 520.
35
Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. 2-е изд. Письма. Т. 1. С. 246.
36
Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т. 7. С. 214.
37
Там же.
38
Там же.
39
Там же.
40
Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т. 7. С. 214; Тургенев И.С. Полн.
собр. соч. и писем. Письма. Т. 1; Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 477; Там
же. Т. 7. С. 440; Гачев Г.Д. Развитие образного сознания в литературе // Теория
литературы. Роды и жанры. М., 1962. С. 269.
41
Удодов Б.Т. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». С. 35.
42
Одоевский В.Ф. Русские ночи. С. 146.
43
Удодов Б.Т. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени».
Повесть И.С. Тургенева «Ася»,
или Любовь — крест — долг…
В статье «Русский человек на rendez-vous» Н.Г. Чернышев-
ский так писал о герое тургеневской «Аси» (1858) — молодом
дворянском интеллигенте Н.Н.: «Вот человек, сердце которого
открыто всем высоким чувствам, честность которого непоколебима, мысль которого приняла в себя все, за что наш век называется веком благородных стремлений. И что же делает этот человек? Он делает сцену, какой устыдился бы последний взяточник».
Чувствуя «сильную… симпатию к девушке, которая любит его»,
он в решающий для их дальнейших отношений момент делает ей
«выговоры за то, что она его компрометирует!». «Да, заключал
критик, — поэт сделал слишком грубую ошибку, вообразив, что
рассказывает нам о человеке порядочном. Этот человек дряннее
отъявленного негодяя»
Столь резкая и явно расходящаяся с авторской характеристика
объяснялась только одним: мужицкий демократ и революционер
Чернышевский не давал оценку тургеневскому Н.Н., а таким
«эзоповским» способом дискредитировал своих идеологических
и политических противников — дворянских либералов. На публицистический, а не литературно-критический смысл статьи
Чернышевского, впрочем, указывал и ее подзаголовок: «Размышления по прочтении повести г. Тургенева “Ася”».
Подобным же уточнением («По поводу тургеневской “Аси”»)
сопровождал свой ответ Чернышевскому под названием «Литературный тип “слабого человека”» и П.В. Анненков. И он говорил, по существу, не столько о герое повести, сколько о схожих
с ним реальных современниках — сторонниках реформ и нравственного воспитания общества.
В связи с новым литературным произведением оба автора вы-
сказывались по актуальнейшей для этой поры проблеме — о путях и двигателях российского прогресса. Радикал Чернышевский
1
.
1
Чернышевский Н.Г. Литературная критика. Т. 2. М., 1981. С. 191—192.
113
проводил идею полной несостоятельности даже лучших представителей дворянства перед задачей решительной ломки социально-политического устройства страны. Даже эти люди, внушал он
читателю, не свободны от сословного эгоизма и не имеют «привычки к самобытному участию в гражданских делах» ради «общей пользы»
2
. Но без такого участия мужчина и в годах не станет-де человеком подлинно благородного характера и поведения.
Отсутствие того и другого и обнаруживал, заявлял Чернышевский, герой тургеневской «Аси» наедине с поверившей в него девушкой. «Таковы-то, — итожил публицист, — все наши “лучшие
люди” — все они похожи на нашего Ромео»
3
.
Анненков поначалу как будто соглашался: да, личности типа
Н.Н. нередко нерешительны, бездейственны, противоречивы,
подчас слишком заняты собой. Да, рядом с «цельными», но примитивными натурами они выглядят «слабыми». Но это потому,
что и живы они не внешними целями и успехами человека, не
удовлетворением тщеславия, властолюбия, «игры животных инстинктов», а высокими духовно-нравственными потребностями
и требованиями к себе и другим. Ими они одухотворяют окружающий их быт, содействуя совершенствованию внутреннего мира
соотечественников
4
. Следовательно, «слабый» человек — дворянский интеллигент — был и остается не только «единственным нравственным типом как в современной жизни, так и в…
текущей литературе»
5
, но и тем деятелем, в котором прежде всего
нуждается русское общество.
Лишь косвенно стимулированные тургеневской повестью публикации Чернышевского и Анненкова сходились в том, что
разъясняли читателю не концепцию «Аси», а идейно-политические позиции их авторов. Однако их восприятие некоторыми советскими историками литературы оказалось весьма различным.
Если суждения Анненкова разделили общую негативную оценку
либерализма, то тезис Чернышевского о «дрянном бессилии характера» героя «Аси» (а также повести «Фауст», романа «Рудин»)
в ряде случаев фактически отождествлялся с оценкой Н.Н. и
близких ему героев самим Тургеневым. Не избежало этого и академическое собрание сочинений писателя, где в комментариях
к соответствующему тому утверждается: в повестях «Фауст» и
«Ася» «…герой не выдерживает испытания и, как это уже было
перед тем в “Рудине”, оказывается морально слабым и неустой-
2
Чернышевский Н.Г. Литературная критика. Т. 2. С. 205.
3
Там же. С. 195.
4
Анненков П.В. Воспоминания и критические очерки. Т. 2. СПб., 1879. С. 161.
5
Там же. С. 153.
114
чивым по сравнению с героиней»6. Что же на самом деле определило не только исход последней встречи тургеневского Н.Н.
с 17-летней соотечественницей по имени Анна (так собственно
звалась Ася), но и жизненный удел героев в целом?
* * *
Начнем со свидания героев в квартире вдовы бывшего бурго-
мистра — сцены в повести важной, хотя, отметим наперед, и не
кульминационной. Как сам Н.Н. объясняет ее?
Увидев Асю в ее «трогательно-беспомощном состоянии»,
встретив ее взгляд («Они молили, эти глаза, они доверялись, вопрошали, отдавались…»), Н.Н. «забыл все»: «Я протянул ее руку
к себе — покорно повиновалась ее рука, все тело ее повлеклось
вслед за рукою, шаль покатилась с плеч, и голова ее тихо легла на
7
мою грудь, легла под мои загоревшиеся губы…»
. Асино «Ваша…»,
однако, отрезвило героя. Это и понятно: дай он волю своей нежности, он и в самом деле оказался бы человеком непорядочным.
Ведь Н.Н. не влюблен в Асю (она ему лишь «нравится») и предложить ей руку и сердце не помышляет («“Жениться на семнадцатилетней девочке, с ее нравом, как это можно!” — сказал я»)
(5, с. 184).
Глубокое ответное чувство («…я чувствовал… любовь — да! самую нежную любовь») (5, с. 190) возникает у героя лишь после
свидания, когда он «посреди надвигающейся ночной тьмы»
тщетно разыскивает девушку в городе и на берегу Рейна. На
встречу же в дом фрау Луизы он пришел лишь для того, чтобы
избежать беды (как уведомил героя брат девушки, «она в состоянии занемочь, убежать…») и «честно объясниться с Асей» (5,
с. 184). И, как Онегин Татьяну, действительно не обманывал и не
обманул ее. Однако сделал это сурово и эгоистично, не щадя ни
самолюбия, ни женской гордости Аси. За что и казнит себя: «Как
я мог <…> не оценить, что ей стоило прийти к этой старухе, как
я не удержал ее!» (5, с. 189).
В этой нечуткости к состоянию героини и незаслуженных ею
укоризнах («Вы не дали развиться чувству <…> вы сами разорвали нашу связь, вы не имели ко мне доверия, вы усомнились во
мне…») (5, с. 188), а не в мнимой нерешительности и состояла
вина тургеневского Н.Н., которая в статье Чернышевского пре-
6
Измайлов Н.В. Вступительная заметка к комментариям // Тургенев И.С.
Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Изд. 2-е. Соч. Т. 5. М., 1980. С. 379—380.
7
Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Изд. 2-е. Соч. Т. 5. С. 187.
В дальнейшем ссылки на это издание даны в тексте, с указанием тома и страницы.
115
вратилась в его «низкую грубость» и даже подлость8. Прав был
Анненков, отметив, что «в натуре этого человека есть одно важ-
ное качество: он способен понимать себя и при случае сознавать
9
бедность нравственного существа своего»
.
Не обида или разочарование девушки в якобы «дряблом» герое, как и не запоздалость его ответного чувства к ней объясняют
и то, что возможное, казалось, счастье двух молодых людей в «Асе»
не состоялось. Точнее, это только видимое объяснение. Подлинная причина горького для героев итога повести коренится в той
тургеневской концепции человеческой участи, которая проходит через все творчество писателя, но особенно ярко воплощена
в его повестях 1850-х гг. («Затишье», «Переписка», «Яков Пасынков», «Фауст», «Поездка в Полесье», «Первая любовь»).
В «Асе» она задана уже структурой произведения, состоящего
из двух частей — сюжетного повествования и краткого эпилога,
контрастных друг другу и по тональности, и по разумению жизни. В первой герой не утрачивает «крылатых надежд и стремлений» и после тяжелого для обоих интимного свидания с девушкой. «Завтра я буду счастлив» (5, с. 191), — заявляет он, полагая,
что счастье человека в его собственных руках.
Главное слово эпилога — «судьба» в значении неподвластной
человеку и печальной для него закономерности бытия. «Осуж-
денный на одиночество бессемейного бытия», Н.Н. «доживает…
скучные годы» с сознанием наивности своих былых надежд на
счастье (5, с. 195. Курсив наш. — В.Н.). Но почему же?
Дело прежде всего в самом своеобразии счастья, т.е. любви,
к которой устремлены герои «Аси» и близких ей повестей писателя. Никто из них не мечтает о романтической «колоссальной
страсти» (И. Гончаров). Как правило, они имеют не только национальную и историческую, но — в качестве интеллигентов из дворян — и социально-бытовую определенность. Вместе с тем это
люди, духовно переросшие свой сословный быт и круг и свободные от традиционных норм и отношений (у Аси это дополнительно мотивировано ее происхождением от дворянина и крепостной женщины). «Во-первых, знайте, — говорит о себе героиня
“Переписки”, — что меня во всем околотке иначе не называют,
как философкой, чудачкой; особенно дамы меня величают этим
именем» (5, с. 34). «Совершенно одиноким на земле» (5, с. 23),
однако не в духе Байрона, чувствует себя и корреспондент Марьи
Александровны Алексей Петрович. «Никак не хотела подойти
8
Чернышевский Н.Г. Литературная критика. Т. 2. С. 192.
9
Анненков П.В. Воспоминания и критические очерки. Т. 2. С. 157.
116
под общий уровень» (5, с. 172) мечтающая «пойти куда-нибудь
далеко, на молитву, на трудный подвиг» (5, с. 175) Ася, «избегал
русских» за границей (5, с. 153) и Н.Н.
Это бесприютное состояние тургеневских героев — следствие
всеобщего распада сословно-патриархальных связей на рубеже
1850—1860-х гг. и роста в человеке личностного сознания и ценностей. «Но знайте, — совершенно точно диагностирует его
в своем ответе Марье Александровне герой “Переписки”, — не
вы одни в нем находитесь: почти нет современного человека, который бы не находился в нем. <…> Тут не в эгоизме дело, а в чувстве общей необходимости» (5, с. 37. Курсив наш. — В.Н.).
Герои Тургенева — не представители того или иного сословия,
но именно личности. Не чуждые обществу (им свойственно сознание долга перед ним), они тем не менее не поступаются ради
него своими сокровенными потребностями. Точнее говоря, они
хотели бы найти свое место в обществе, однако на основе своих
персональных запросов, и в первую очередь особо понимаемой
любви, которая и равнозначна для них счастью.
В «Асе» особенность это чувства раскрывается посредством
мотивов неба, дали и крыльев, а также искусства и природной сти-
хии (грозы), вообще характерных для названного цикла тургеневских повестей.
Вдали от российской обыденности находится путешествующий
по Германии «без всякой цели и плана» (5, с. 149) Н.Н.; контекст
неба и дали постоянно сопровождает Асю. «На самом верху
горы», где рассказчика «особенно поразила чистота и глубина
неба», побудившая его воскликнуть: «Отличную вы выбрали себе
квартиру…» (5, 154), — стоял домик, в котором в немецком городке Л. поселились Гагины. В следующей после знакомства
с девушкой встрече герой видит ее «на уступе стены, прямо над
пропастью»: «Стройный облик ее отчетливо и красиво рисовался
на ясном небе…» (5, с. 158). Из окна «в третьем этаже» дома фрау
Луизы Ася бросила «ветку гераниума» «как святыню» сохраняемую Н.Н. в его одиноком угасании.
«Куда-нибудь далеко», как мы помним, мечтала и пойти
«Ася». Или унестись на крыльях. «Если б мы с вами, — говорит
она Н.Н., — были птицы, как бы мы взвились, как бы полетели…» (5, с. 176). Восходящий к лирике Пушкина, Лермонтова и
в особенности А. Фета (ср. «крылатая песня», «крылатый звук
слова», «крылатый сон», «крылатый час» и т.п.) последний образ
в «Асе», однако, уже не только синоним «крылатых надежд юности» (5, с. 195), но и вполне конкретная метафора любви (счастья),
чаемой героями повести. Ведь именно ее подразумевает Ася,
117
когда на следующий день делает косвенное признание Н.Н.:
«Крылья у меня выросли, да лететь некуда» (5, с. 180).
Суть этого чувства лучше всего поясняет его определение героем «Переписки», который жаждет не просто счастья, а «бессмертного счастья» (5, с. 180). Вот он напоминает Марье Александровне момент их былых встреч — прогулку в усадьбе, стихи
Фета («Облаком волнистым пыль встает вдали…»), прочтенные
девушкой, и говорит: «Вы замолкли… Мы так и вздрогнули все,
как будто дуновение любви промчалось по нашим сердцам, и
каждого из нас — я в том уверен — неотразимо потянуло в даль,
в ту неизвестную даль, где призрак блаженства встает и манит средь
тумана. И между тем заметьте странность: зачем, казалось, нам
было стремиться в даль? Разве мы не были влюблены друг в друга? Разве счастие не было “так близко, так возможно”?» (5, с. 28).
Близкое, обычное счастье отклоняет и Марья Александровна.
Сравнивая себя со своей замужней сестрой, которая «мать семейства, любит мужа, муж в ней души не чает» (5, с. 35), она заявляет: «А между тем, я чувствую, все-таки я бы не желала поменяться с нею. Пусть зовут меня философкой, чудачкой, чем
угодно — я останусь до конца верна… чему? Идеалу, что ли? Да,
идеалу. Да, я останусь до конца верна тому, от чего в первый раз
забилось мое сердце…» (5, с. 35). Не довольствовалась рядовым
женским счастьем и Вера Николаевна из «Фауста», и в благополучном замужестве не утратившая «постоянного стремления
к правде, к высокому» (5, с. 111). Душа рассказчика повести «Поездка в Полесье», по его словам, с «презрением отвергала все
мелкое, все недостаточное, она ждала: вот-вот нахлынет счастье
потоком…» (5, с. 138—139. Курсив наш. — В.Н.).
Подобной бесконечной, как поток, любви жаждут и герои
«Аси». «Я еще, — говорит Н.Н., — не смел назвать его по имени, —
но счастья, счастья до пресыщения — вот чего хотел я, вот о чем
томился…» (5, с. 172). Об Асе ее брат замечает: «У ней ни одно
чувство не бывает вполовину» (5, с. 172).
В своем пафосе беспредельности и бессмертия любовь тургеневских героев сродни совершенным (гармоническим) явлениям
искусства, как понимали его и многие современники писателя
(И. Гончаров, В.П. Боткин, П. Анненков, молодой Л. Толстой) и
он сам. Поэтому классические произведения искусства не только
поясняют развитие и драму любовных чувств тургеневских героев, но в огромной мере и стимулируют их возникновение. Лизу
Ожогину («Дневник лишнего человека») к любви пробуждает
(«обжигает») «Кавказский пленник» Пушкина. Веру Николаевну
из «Фауста» — одноименная поэтическая драма Гёте. Знакомство
118
героев «Аси» происходит под «аккопанемент» музыки (вальса),
который кажется в квартире Гагиных «слышнее», «слаще и нежнее» («…Так и шевелит в вас все романтические струны», — замечает брат девушки) (5, с. 154, 155). Спустя две недели Н.Н. там же
читает поэму Гёте «Герман и Доротея», сообщая, что «Ася сперва
все только шныряла мимо нас, потом вдруг остановилась, приникла ухом, тихонько подсела ко мне и прослушала чтение до
конца» (5, с. 164). В другой раз герой читает Гагиным «из Онегина», в связи с которым Ася позднее «задумчиво» заметит: «А я
хотела бы быть Татьяной…» (5, с. 176).
Пробудившись, любовь тургеневских героев захватывает их
с силой природной стихии, которой невозможно противиться.
Как сказано в «Переписке», любовь «овладевает человеком без
спроса, внезапно, против его воли — ни дать, ни взять холера или
лихорадка» (5, с. 47. Курсив наш. — В.Н.). «Молча дошли мы, —
говорит рассказчик “Фауста”, — до китайского домика, молча
вошли в него, и тут — я до сих пор не знаю, не могу понять, как
это сделалось — мы внезапно очутились в объятиях друг друга.
Какая-то невидимая сила бросила меня к ней, ее — ко мне» (5,
с. 123—124. Курсив наш. — В.Н.).
Потребность в вечной и неугасающей любви подобна у героев
Тургенева властному проявлению жизненной воли, которая, согласно немецкому философу А. Шопенгауэру, заложена в человеческую личность самой природой. Известно, впрочем, и то
прямое влияние, которое оказал основной труд Шопенгауэра
«Мир как воля и представление» на мировоззрение Тургенева.
В «Асе» природа — могучий Рейн, соседствующие с немецкими
городками З. и Л. горы — и даже космос в виде столба лунного
света над рекой образуют сверхчеловеческие координаты отношений героев. Здесь нет картины солнечного восхода, как во время свидания Маши и Веретьева («Затишье»), или, как в «Фаусте»,
мощной грозы, разразившейся сразу же после чтения героями
одноименной драматической поэмы Гёте. Но есть прямое уподобление чувства героини этой стихии: оно пришло к ней «так же
неожиданно и так же неотразимо, как гроза» (5, с. 182).
Если перевести устремления тургеневских героев на язык не-
мецкой классической философии (а они, как и сам писатель, в той
или иной мере формировались в ее атмосфере; недаром соседи
Марьи Александровны аттестуют ее «философкой»), то окажется,
что эти герои хотят преодолеть одно из основных противоречий
бытия, как понимала его умозрительная мысль той эпохи. Это
оппозиция между вечным и конечным или, иначе, между безграничными духовными горизонтами личности и ее физическими (те-
119
лесными) возможностями, предел которым поставлен смертью.
В системе Гегеля эта извечная антиномия, правда, разрешалась,
но лишь в трех видах духовно-творческой деятельности человека: религиозном созерцании, искусстве и диалектическом («спекулятивном») методе познания, отличавшем философию самого
Гегеля. Но не в практической жизни, где она признавалась непреодолимой.
Герои Тургенева надеются гармонично объединить духовную
и практическую (вечную и конечную, абсолютную и относительную) стороны бытия, его «поэзию» и «прозу» в своем повседнев-
ном существовании. Примирителем названных начал и видится
им та высокая любовь, которой они, как правило, остаются верны
до конца.
По Тургеневу, такое понимание любви вообще присуще лич-
ностно развитому «современному человеку», но более всего его
русским представителям. В «Асе» Н.Н., встретив родственную
ему женскую душу, очень скоро позабыл красивую и умную «молодую вдову», которая предпочла нашему герою «краснощекого
баварского лейтенанта» (5, с. 150). Глубина чувств самой Аси
подчеркнута контрастной параллелью между ними и сердечными переживаниями хорошенькой немецкой служанки Ганхен.
Она была так «огорчена», когда «жених ее пошел в солдаты» (5,
с. 185), что даже не поблагодарила Н.Н за положенные ей в руку
щедрые чаевые. Но вот в конце повести рассказчик вновь увидел
Ганхен: «Она сидела возле берега на скамье. Лицо ее было бледно, но не грустно; молодой красивый парень стоял с ней рядом и,
смеясь, рассказывал ей что-то…» (5, с. 194).
Итак, повторяем, любовь захватывает тургеневских героев со
сверхчеловеческой мощью природной стихии. Но если они не
в состоянии противиться такому чувству, то и сделать его вечным
им не дано. Как не дано увековечить исполненную этого крылатого стремления молодость («Это было, — говорит Веретьев
в “Затишье”, — время молодости <…> время бесконечных надежд…»). Как не позволено человеку уравняться с изначальным
источником всего прекрасного на Земле — природой.
Мысль о неодолимой пропасти между вечно живой природой
и конечным существованием человека («вчера рожденного и уже
сегодня обреченного смерти») прямо высказана Тургеневым
устами автобиографического рассказчика «Поездки в Полесье»:
«Вид огромного, весь небосклон обнимающего бора <…> напоминает вид моря. И впечатления им возбуждаются те же: та же
первобытная, нетронутая сила расстилается широко и державно
перед лицом зрителя. Из недра вековых лесов, с бессмертного лона
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]