Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Шестнадцать шедевров русской литературы
.pdf
«Нет оснований нашему обществу, не выжито правил, потому
что и жизни не было. Колоссальное потрясение, — и все прерывается, падает, отрицается, как бы и не существовало. И не внешне лишь, как на Западе, а внутренне, нравственно»
25
. Таково, по
Достоевскому, морально-нравственное состояние России 60—
70-х гг., усугубленное тем более, «…что никогда еще не было эпохи в нашей русской жизни, которая столь менее представляла бы
данных для предчувствования и предузнания всего загадочного
нашего будущего, как теперешняя эпоха»
26
. Однако без перспективы и ясного понимания тех «новых начал», на которых должна
сложиться будущая жизнь, как «без высшей цели», «не может существовать ни человек, ни нация»
их укажет?»
28
, — спрашивает Достоевский, и вопрос этот для
27
. «Кто же их подметит и кто
него и его соотечественников то же самое, как и «что же нам
делать?», обращенное древними иудеями к Иоанну Предтече
(Лк. 3: 10), а затем и к Богочеловеку (Ин. 6: 28). Ибо типологически
подобны друг другу как два общества — современное Достоевскому российское и кануна раннего христианства древнееврейское, пребывающие в равно переходном духовно-нравственном
состоянии, так и декларируемое духовными вождями обоих народов их, этих народов, мессианское предназначение. И в Иерусалиме начала нашей эры, и в Петербурге середины ХIХ в. «старые
религии и наличные философские системы перестали удовлетворять пытливый ум человека»
29
. Если принявшим Богочеловека
иудеям предстояло Его именем и заветами не разъединять, а
объединять различные древние народы, то, согласно российскому мыслителю, «русскому духу <…> дано назначение в будущем
постигнуть и объединить все многоразличие национальностей»
мира нынешнего «и снять все противоречия их» на основе сохраненного в душе «народа-богоносца» истинного Христа
30
.
Страстное желание большинством россиян жизни, разительно отличной от существующей, исполненной нравственного
«благообразия», добра и справедливости, предельно обострило
(опять-таки подобно аналогичным чувствам евреев на рубеже
старой и новой эры) в охваченной острым кризисом стране
издавна присущие им мессианские чаяния на явление великого
соотечественника, одухотворенного правдой и словом боже-
25
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 329.
26
Там же. Т. 25. С. 173.
27
Там же. Т. 24. С. 48.
28
Там же. Т. 25. С. 35.
29
Штраус Д. Жизнь Иисуса. С. 162.
30
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 25. С. 199.
261
ственного Спасителя. Чрезвычайно показательна самая частота,
с которой к Его образу обращается в эту пору русское искусство,
в частности живопись. «Явлением Мессии» назовет свое закон-
ченное в 1857 г. огромное полотно А.А. Иванов; героем своих
картин сделают Богочеловека И.Н. Крамской («Христос в пусты-
не», 1872), Н.Н. Ге («Тайная вечеря», 1863; «Христос перед Ан-
ной», 1868), И.Е. Репин («Распятие Христа», 1868), позднее —
В.Г. Перов («Христос в Гефсиманском саду», 1878), В.Д. Поленов
(«Христос и грешница», 1889), снова Н.Н. Ге («Что есть истина?»,
1890; «Распятие», 1894).
Особенно глубокие в народной среде мессианские чаяния
в истории России не раз эксплуатировались мнимыми избавителями от Емельяна Пугачева до автора «Катехизиса революционера» С.Г. Нечаева, послужившего Достоевскому одним из прототипов беса Петра Верховенского, и террористов «Народной
воли». Однако ни пугачевым, ни нечаевым и народовольцам
скомпрометировать идею Мессии в русском общественном сознании, где она здравствует по сей день, было не по силам. Иное
дело, кто мог в нем претендовать на эту величественную роль.
В посвященном Чернышевскому стихотворении 1874 г. «Пророк» Некрасов, прямо называя своего героя апостолом Спасителя
(«Его еще покамест не распяли, // Но час придет — он будет на
кресте; // Его послал бог Гнева и Печали // Царям земным напомнить о Христе»), отдал ее автору романа «Что делать?», который радикальные русские шестидесятники читали, по свидетельству очевидца, «чуть ли не коленопреклоненно, с таким
благочестием, какое не допускает ни малейшей улыбки на
31
устах»
. Тургенев, Гончаров, Лесков и в особенности Достоевский
и Толстой, решительно не приемлющие исповедуемую Черны-
шевским нормативно-рационалистическую концепцию человече-
ской природы, причин ее деградации и способов возрождения, с
выбором Некрасова согласиться, разумеется, не могли. Но ни
«литераторы» Тургенев и Гончаров, ни автор «Соборян» и «Запечатленного ангела» не стали бы возражать, что российским мессией может быть только художник-христианин и прежде всего
художник слова. Что касается Достоевского (а также и позднего
Толстого), то он по праву взял эту великую и столь же ответственную миссию на себя. Ведь право это подкреплялось не одним выдающимся талантом, но и другими предпосылками уже субъективного рода.
31
Скабический А.М. Литературные воспоминания. М.; Л., 1928. С. 248—249.
262
Характеризуя изображение «мировой истории» древнерус-
ской литературой, Д.С. Лихачев отмечает: «В центре ее находится
огромная жизнь одного лица Христа. <…> Трагедия личности
Христа заполняет собой мир, она живет в каждом человеке»
32
(курсив наш. — В.Н.). Жизнью Богочеловека, Его заветами, обещанным новым Пришествием к людям и последним судом измеряет всечеловеческое и собственное существование в принципе
каждый убежденный христианин. Но для отдельных христиан
это жизнепонимание сверх того подтверждается и их личным
жизненным путем и опытом. Так было и с Достоевским.
22 декабря 1849 г. писатель отправляет из Петропавловской
крепости брату Михаилу письмо, в котором детально воспроизводит только что пережитое им с другими петрашевцами ожидание их казни расстрелянием. Описание это вполне точно, но сделанные в нем акценты представляются умышленными и наводят
на мысль: Достоевский выстраивает произошедшее страшное
событие по некоему высокотрагическому мистериальному образцу. Присутствие в нем креста («…нам <….> дали приложиться
к кресту…»), столба, к которому поставили троих осужденных
(«Затем троих поставили к столбу…»), а также «бездны народа»,
собравшегося на Семеновском плацу Петербурга, наконец, Библии («Библия осталась у меня») не оставляет сомнений: Достоевский структурирует свершенное в этот день в российской столице
действо по аналогии с Распятием Христа на Иерусалимской Голгофе. Так, два последних акта древней драмы — смерть Богочеловека на кресте и Его последующее Воскресение — в рассказе
Достоевского отзываются сначала сознанием («Я сознал это»),
что «та голова, которая создавала, жила высшею жизнью искусства <…> уже срезана с плеч моих», а затем уверенностью: «Теперь, переменяя жизнь, перерождаюсь в новую форму. Брат! Клянусь тебе, что я не потеряю надежды и сохраню дух мой и сердце
в чистоте. Я перерожусь к лучшему»
33
(курсив наш. — В.Н.).
В ожидании казни Достоевский простился с С.Ф. Дуровым и
А.Н. Плещеевым и перемолвился с Н.А. Спешневым, среди петрашевцев человеком наиболее радикальным и к тому же атеистом. Это он на высказанную по-французски надежду Достоевского «Мы будем с Христом» «с усмешкой», т.е. не без цинизма,
по-французски же ответил: «Горстью праха». Личность в глазах
Достоевского демоническая, послужившая впоследствии прототипом Николая Ставрогина, Спешнев в сцене на Семеновском
32
Лихачев Д.С. Великий путь. М., 1987. С. 12.
33
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 28. Кн. 1. С. 161, 162, 164.
263
плацу исполнил как бы роль того из распятых вместе с Христом
разбойников, который Богочеловека злословил. Что же касается
прочих осужденных, представителем которых ощущал себя Достоевский, то им, по словам из «Дневника писателя» за 1873 г., их
предстоящая смерть виделась, как некогда Христовым апостолам, «чем-то очищающим, мученичеством, за которое многое нам
простится!»
34
(курсив наш. — В.Н.).
В соседстве уже с настоящими разбойниками и злодеями писатель оказался по прибытию в Омский каторжный острог.
И снова, как следует из посвященных каторге «Записок из Мертвого дома», сообщений о ней в письмах к родным и соответствующих фрагментов «Дневника писателя», Достоевский осознает
причину своего появления в Омской каторге, особенность пребывания в ней и самый выход из нее в явной параллели со схемой
Страстной седмицы. Подобно ее Герою, вошедшему в Иерусалим
с проповедью Благой Вести, за нее схваченному, допрашиваемому и истязаемому, взошедшему с крестной ношей на Голгофу,
в итоге немыслимых страданий умершему, похороненному, сошедшему в ад, чтобы вывести оттуда души ветхозаветных праведников, и затем воскресшему, Достоевский, арестованный «за
свои убеждения» и переживший на Семеновском плацу десять
«ужасных, безмерно страшных минут ожидаемой смерти»
35
,
преодолев своего рода крестный путь от Петербурга до Омска
(«Теперь <… > предстоит <…> далекий путь по этапу», — писал
он брату Михаилу)
36
, — был введен в узилище, именуемое им
только «мертвым домом» или «гробом» («…те 4 года, — сообщал
он, — например, в ноябре 1854 г. брату Андрею, — считаю я за
время, в которое я был похоронен живой и зарыт в гробу»)
37
, где
тем не менее боролся за души некоторых из своих товарищей по
несчастью и исход из которого как в каторжных «Записках…»,
так и в иных текстах называл не освобождением, обретением
свободы и т.п., а «светлым пробуждением и воскрешением в новую жизнь» (там же).
Жизнь и личность Достоевского заключали в себе немало
других моментов, способных зародить и укрепить в душе писателя
мысль о его богоизбранности. Это и происхождение «из семейства русского и благочестивого»
38
, схожего в последнем отноше-
нии с родителями Христа (Лк. 2. 27, 39, 41); и имя Федор (от греч.
34
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 21. С. 133.
35
Там же.
36
Там же. Т. 28. Кн. 1. С. 162.
37
Там же. С. 181.
38
Там же. Т. 21. С. 134.
264
«Божий дар»), семантически созвучное Иисусу (греч. аналог
древнеевр. Иегошуа — Спаситель). Как Богочеловек дьяволом,
Достоевский был определенное время искушаем рационалистической и в этом смысле атеистической системой Шарля Фурье и
социалистических учений в целом. И лишь глубочайший пересмотр их с позиций подлинно христианской нравственности и
утверждаемой ею свободы и ответственности личности открыл
перед ним перспективу мессианской художнической деятельности.
Но и мессианскому самоопределению Иисуса предшествовала,
как убедительно показал Д.Ф. Штраус, выработка «оригинального религиозного сознания», позволившая Ему переработать ветхозаветное понимание Мессии, что наиболее ярко продемонстрировала Его Нагорная проповедь, «которая уже в своем начале
содержит указание на новый, христианский строй идей, освеживший и оплодотворивший человеческую жизнь, подобно первому весеннему дождю»
39
. «В полную противоположность старому
миру, — говорит немецкий библеист, — новый христианский
мир исходит уже не из внешности и ее предполагаемого соответствия внутреннему содержанию, а, наоборот, только внутреннее
признает существенным и главным и полагает, что последнее
может побороть противоположную ему внешность и даже облечься ею без ущерба для себя»
40
.
Самосознанию Достоевского в качестве богоизбранника не
мешал, а содействовал даже факт его болезни эпилепсией. Из
признаний писателя известно, что, невыразимо мучаясь припадками этого смертельно опасного недуга, он не желал бы вовсе
излечиться от него, так как связывал с ним свой уникальный
творческий дар. Но дело было, очевидно, не только в этом. Эпилепсия, которой страдали такие выдающиеся люди, как Юлий
Цезарь, Микельанджело, Франческо Петрарка, Гюстав Флобер,
Винсент Ван Гог, а также основатель ислама пророк Магомет и,
по предположению Д. Штрауса, апостол Павел, несомненно воспринималась Достоевским как знак его призванности свыше.
Ведь вместе с очередным припадком она, по свидетельству писателя, приносила и мгновение такого счастья, за которое можно
было бы отдать все радости жизни и всю жизнь
41
. Ибо мгновение
это оказывалось для Достоевского как подтверждением чаемой
им «всемирной гармонии», т.е. «молитвенного слияния» человека
«с самым высшим синтезом жизни»
42
, так и ее, данной гармо-
39
Штраус Д. Жизнь Иисуса. С. 172, 176.
40
Там же. С. 176.
41
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 105.
42
Там же. Т. 8. С. 188.
265
нии, на доли секунды обретением. Подобно Магомету, и в самом
деле, как полагал писатель, побывавшему в приступе падучей
43
в раю
тическую реальность упразднения смерти»
, Достоевский перед таким же состоянием ощущал «фак-
44
и свое физическое
сопряжение с христианским горним миром, т.е. непосредствен-
ную причастность ему.
«Необычайный внутренний свет (или «свет» и картины Голь-
бейна Младшего «Мертвый Христос»).
Иисус Христос, в 33-летнем возрасте свершивший свой человеколюбивый подвиг, вознесся на небо. Автор «Бедных людей»,
тогда в качестве одного из умозрительных «любителей рода чело-
45
веческого»
дважды обреченный смерти и дважды воскрешенный, по выходе из каторги, когда ему исполнилось тоже 33 года,
в свой черед начинает «новую жизнь». Так вновь подсказывалась
Достоевскому сакральная параллель его судьбы, указующая ему
подлинные «путь и истину и жизнь» и невольно укреплявшая
в нем уверенность как в своем высоком предназначении, так и
в сверхземном покровительстве. И будущий творец «Братьев Карамазовых» в ней не ошибся, ибо последнее ему было оказано.
Разве в ином случае смог бы он, вовсе не силач от рождения, вынести сиротскую юность, арест, пытку инсценированного расстрела, четырехлетний каторжный «гроб», солдатчину, почти постоянные тиски нужды и зависимости от кредиторов, а также
страстные и равно мучительные отношения с М. Исаевой и
А. Сусловой, запрет журнала, раннюю смерть любимого брата,
и т.п. — и вопреки всему исполнить свой непомерный творческий труд художника-мессии?
* * *
Убеждение в мессианско-христианском назначении литературно-творческого слова, питавшее уже первые известные образцы книжной русской словесности («Слово о полку Игореве»,
«Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона), и в классический ее период, когда литература определила собственно
эстетический предмет и «цель художества» (Пушкин), в той или
иной мере вдохновляло отечественных авторов задолго до создания знаменитого романного «пятикнижия». Г.Р. Державин в «Памятнике» (1795) ставит себе в заслугу, что первый дерзнул «В сердечной простоте беседовать о Боге // И истину царям с улыбкой
43
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 105.
44
Там же. С. 47.
45
Там же. Т. 5. С. 111.
266
говорить», отлично, конечно, понимая, Кто и что есть эта истина.
Пушкин, равно не приемлющий зависимости творца и от царя и
от народа (<«Из Пиндемонти»>), призывает свою Музу быть послушной лишь «Веленью божию» («Я памятник себе воздвиг…»).
Он же создает образ поэта-пророка (т.е. согласно древнееврейским представлениям, помазанника-мессии наряду с царями и
первосвященниками), который «реализуется после смерти Пушкина в личности Гоголя»
46
. Лермонтов в «Смерти Поэта» называет своего героя человеком, «с юных лет постигнувшим людей»,
тем самым почти цитируя синоптические евангелия, свидетельствующие, что Иисус Христос прозревал или угадывал помышления людей (Мф. 9: 4; Мк. 2: 8; Лк. 5: 22). К новозаветным лицемерам и клеветникам восходят и враги лермонтовского Поэта,
что «венец терновый // Увитый лаврами, надели на него…».
«Значительность труда, — пишет Ю.В. Манн о «Мертвых душах»
в их полном замысле, — повысилась до степени мессианства,
нравственного поучения, открытия современникам некоего истинного пути»
47
.
Сознательно поставленная в ХIХ в. задача мессианского служения художника России и всему человечеству с высокой результативностью была, однако, — благодаря обозначенным
выше не только субъективным, но и объективным предпосылкам и императивам — решена лишь в 1860—1870-е гг. и ранее
других отечественных писателей Достоевским. В этом творец
величественного романного «пятикнижия», вне сомнения, опирался и на собственно гуманистический пафос шедевров предшествующей ему западноевропейской и отечественной литератур — от сервантесовского «Дон Кихота», драматургии и поэзии
Шекспира, Шиллера, Гете, произведений Байрона, Шарля Нодье, Бальзака, Жорж Санд, Виктора Гюго, Диккенса до сочинений Ломоносова, Державина, Карамзина, Пушкина, Лермонтова,
Гоголя. Но утвердить себя среди названных корифеев, подобно
Христу в отношении к Моисею и ветхозаветным пророкам, «как
власть имеющий, а не как книжники» (Мк. 1: 21—28; Лк. 4: 31—34),
писатель Достоевский смог прежде всего потому, что, как никто
в новой европейской литературе до него, оплодотворил свой талант верой и нравственным учением Спасителя, одухотворил
свое творчество целями Его и возложил на себя, своих героев и
читателей крест Его.
46
Бочаров С.Г. О стиле Гоголя // Типология стилевого развития литературы
нового времени. М., 1976. С. 415.
47
Манн Ю.В. В поисках живой души: «Мертвые души». М., 1984. С. 88.
267
Основополагающим в христианской религии стало чуждое
Ветхому завету, «где Ягве является Богом гневным, страстным,
сурово и безмерно мстящим и карающим…», представление
о Боге как об «Отце всех людей», главная черта которого — «всеобнимающая любовь»
48
. «Всю сущность христианства» и «главнейшую мысль Христову!» в «понятии о Боге как о нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное
дитя…», видят в романе «Идиот» и случайно встретившаяся князю Мышкину «баба с грудным ребенком», и восхищенный этой
представительницей русского народа Мышкин, и, конечно же,
разделяющий данное понимание Бога автор произведения
49
.
«Если все люди — сыны Божьи, — говорит Д.Ф. Штраус
о нравственном следствии этой веры, — то в отношении друг
к другу они — братья (Мф. 5: 22), а потому взаимные их отношения определяются началом равенства, которое нас обязует относиться к другим так же, как к себе, не судить других строже, чем
себя (Мф. 7: 12). Недаром эта заповедь всегда считалась важным
самобытным принципом христианской морали…»
50
. В строгом
смысле слова не судил людей и Достоевский — в качестве и пря-
мого оппонента своих идейных антиподов (сформированных
атеизмом социалистов, нигилистов и позитивистов, а также апологетов себедовлеющего разума и «логистики»), которых стремился разубедить, и как художник, сопутствующий и сострадающий каждому из нравственно «шатких» и заблудших героев
своих, будь то вероотступники, богохульники и самые богоборцы.
Крестный путь и мистериальное действо, предназначенные
в главных романах Достоевского тому или иному из русских духовно-нравственных «скитальцев», предстоит непременно, как
уже говорилось, пройти и читателям этих романов. Естественно,
что и они не судят их героев, а, ощутив в их противоречивой
двойственной природе свою собственную, искушаются (провоцируются) их искушениями, несут бремя их заблуждений и преступлений, чтобы через страдания собственной Голгофы изжить
не какую-то отвлеченную идею (теорию), а породившую ее часть
их целостного нравственного существа.
Убежденный в том, что в своих романах он вместе с адекватным воспроизведением морально-нравственного состояния современной ему России «вывел настоящего человека русского
большинства», Достоевский заключал: «В этом убедятся будущие
48
Штраус Д. Жизнь Иисуса. С. 178.
49
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 184.
50
Штраус Д. Жизнь Иисуса. С. 178.
268
поколения, которые будут беспристрастнее; правда будет за
51
мною. Я верю в это»
. В XX в. предвидение автора «Братьев Карамазовых» стало фактом. «В то время как другие великие светила, — констатировал в 1925 г. испанский эстетик Х. Ортега-и-Гассет, — <…> заходят за линию горизонта, звезда Достоевского
52
неуклонно идет к зениту»
. Говоря о склонности части западноевропейских читателей и исследователей приписывать «интерес
к Достоевскому <…> материалу, который разрабатывал великий
писатель, то есть загадочному драматизму действия, патологии
персонажей, экзотическому устройству славянской души, отличных в силу своей хаотической природы от наших — ясных,
определенных и безмятежных», Ортега-и-Гассет считал, что при
наличии в подобном объяснении «доли истины» «им никак нельзя
ограничиться» (там же). Подлинные причины выдвижения Достоевского во властителя дум XX (и, вне сомнения, последующих) в., с его исторически беспрецедентными проявлениями
как небывалого человеческого величия, так и массового людского
падения до изощреннейшей антропофагии гражданских и двух
мировых войн, были объяснены представителями русской религиозно-философской критики от Вл. Соловьева, Д.С. Мережковского и Вяч. Иванов до Н.О Лосского, Г.В. Флоровского, Б.П. Вышеславцева. «Он (Достоевский. — В.Н.), — писал еще в 1911 г.
Вяч. Иванов, — жив среди нас. Потому что от него или через него
все, чем мы живем — и наш свет, и наше подполье. <…> До него
все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал
сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство… Он как бы
переместил планетную систему: он принес нам откровение личности. До него личность чувствовала себя в укладе жизни и в ее
быте или в противоречии с этим укладом и бытом… Но мы не
знали ни человека из подполья, ни сверхчеловеков, вроде Раскольникова и Кириллова, представителей идеалистического индивидуализма, центральных солнц вселенной на чердаках и задних дворах Петербурга, личностей-полюсов, вокруг которых
движется не только весь отрицаемый ими строй жизни, но и весь
отрицаемый ими мир… Мы не знали, что в этих сердцах-берлогах довольно места, чтобы служить полем битвы между Богом и
дьяволом, или что слияние с народом или оторванность от него
суть определения нашей воли — веры, а не общественного сознания и исторической участи. Мы не знали, что проблема страдания может быть поставлена сама по себе, независимо от внешних
51
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 329.
52
Ортега-и-Гассет. Эстетика, философия культуры. М., 1997.
269
условий, вызывающих страдания, ни даже от различения между
добром и злом, что красота имеет Содомскую бездну, что вера и
неверие не два различных объяснения мира или два различных
руководительства в жизни, но два разноприродных бытия»
53
.
Принимая эту блестящую характеристику в целом, добавим,
что большинство из названных Ивановым открытий далось Достоевскому в силу не только глубочайшего самонаблюдения и
проникновения в сокровенные интенции своих современников,
но и гениальному постижению Священного писания, в котором
романист, опять-таки как никто другой в литературе нового времени, увидел «точное изваяние мира и человека и характеров человеческих», указанных «на веки веков», и множество «тайн разрешенных и откровенных», но повторяющихся снова и снова
54
Что и позволило Достоевскому спроецировать главные конфликты своих основных романов и вообще их внутреннюю форму на эсхатологические коллизии и ситуации этой Книги, любимой писателем уже в детстве, запрошенной и полученной от
брата Михаила в Петропавловской крепости, взятой с собой на
каторгу и изучаемой в течение всей последующей жизни. Эсхатологические библейские рецепции вошли в романное «пятикнижие», однако с учетом беспримерных соблазнов, принесенных человеку «нашим несчастным девятнадцатым столетием»
55
Поясним это одним, но, думается, выразительным примером.
Согласно Евангелию от Матфея, дьявол, искушавший Христа,
проведшего 40 дней и ночей в пустыне и напоследок взалкавшего, прежде всего сказал Ему: «если Ты Сын Божий, скажи, чтобы
камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано:
«не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих»» (Мф. 4: 2—4). Но вот как интерпретированы эти вопрос-ответ в «Братьях Карамазовых»: «Вспомни, —
говорит Великий инквизитор Спасителю, — первый вопрос; хоть
не буквально, но смысл его тот: “Ты хочешь идти в мир и идешь
с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они,
в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и
измыслить, которого боятся и страшатся… А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за
тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что ты отымешь свою руку и пре-
.
.
53
О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881—1931 го-
дов. С. 165.
54
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 265.
55
Там же. Т. 5. С. 101.
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]