Современное государство, социум, человек. Российская специфика

ском и универсальном значении, а в социокультурных, этносо­циологических аспектах. Об интересе к ней свидетельствует рост публикаций и научных мероприятий в разных областях знания. Социальным проявлениям «мужского» и мужественности посвя­щены, например, ряд исследований и конференций, проводимых в США (University o� Illinois at Urbana-Champaign/Summer Research Laboratory) и Германии, издания Института этнологии и антро-) и Германии, издания Института этнологии и антро­пологии РАН. На ежегодной научной конференции «“Мужское” в традиционном и современном обществе» (апрель, 2003), орга­низованной РНИИ культурного и природного наследия МК РФ и Институтом этнологии и антропологии РАН с участием филосо­фов, психологов, представителей конфессиональных объединений, были представлены результаты исследований мужских стратегий поведения (в том числе конфликтности и агрессивности в различ­ных социокультурных, этнокультурных и профессиональных груп­пах), рассмотрены особенности мужских и женских этнообразов (система ценностей, образ жизни). Делались попытки осмыслить закономерности, стандарты маскулинности в различных религиях, а также их воздействие на формирование мировоззрения и куль­турных стереотипов различных социумов. Сегодня характеристика «мужское/женское» применительно к цивилизациям зависит глав­ным образом от этнических констант, свойственных той или иной цивилизации, от адаптивно-деятельностных моделей, сложивших­ся на их основе, от механизмов самоконструирования этноса.

Идея о преимущественно мужском характере западной циви­лизации в метафизическом плане содержит некий посыл, состоя­щий в том, что где-то в пространстве и времени существует вторая, дополняющая ее часть, возможность их некоего взаимодействия. Она, естественно, характеризуется как «женское начало» и отно­сится (так сложилось в истории идей) преимущественно к рос­сийской цивилизации. В свою очередь такая интерпретация име­ет определенную традицию в русской религиозной философской мысли конца ХIХ – начала ХХ вв.

Характеристика обеих цивилизаций в понятиях мужское/жен­ское, с одной стороны, имеет давнее происхождение, а с другой, сохранилась в современности, видимо, потому, что она раскрывает глубинный смысл взаимодействия обеих цивилизаций. Поскольку менталитет людей, относящихся к западной и российской цивили-

зации, существенно отличается, то оценка этих различий в катего­риях «мужское/женское» может многое объяснить в сегодняшней ситуации. Такой подход изначально налагает отпечаток на опре­деление характера российской цивилизации как обусловленной взаимодействием с западной цивилизацией. Он более отчетливо выявляет сущность этого растянутого во времени взаимодействия как негармоничного, неравноправного, а иногда и принудитель­ного. Спресованность во времени приводит к забвению истинных причинно-следственных связей, целостной стратегии того, что разорвано и растянуто во времени. При этом локальные моменты истории приобретают самодовлеющее значение, которое позволя­ет скрыть универсальный вектор взаимоотношений двух цивили­заций. Прояснение данного положения и должно составлять эмпи­рическую базу социально-философского исследования.

Учитывая поразительную способность западной цивилизации к функциональной автотрансформации, следует обратить особое внимание на сформированную «мужским началом» ментальность в качестве весьма устойчивого, сохраняющегося на всем протя­жении истории феномена. Мужественная предрасположенность, бессознательное присутствие архетипической фигуры «мужчины» составляет суть западной цивилизации. «Человек западной тради­ции, – пишет Тарнас, – это вечно мятущийся герой-мужчина, про­метеевского толка бунтарь, постоянно взыскующий для себя сво­боды и движения, постоянно рвущийся отделиться и в физическом, и в метафизическом планах от породившей его первоосновы и под­чинить ее себе»5. Гипертрофированная мужественность прояви­лась в стиле мышления, во всех основополагающих религиозных, научных и философских воззрениях западной культуры: в ее ярко выраженном рационализме, в объективистской науке, возникшей в Европе Нового времени, в просветительском возвеличивании хладнокровного рассудочного «ego», полностью отделившегося от внешней природы. «Мужское начало» проявлялось как прин­цип, мотив, движущая сила организации социальных форм жиз­ни, воспроизводящихся в многократных вариациях и построениях. Все это послужило причиной развития независимой человеческой воли и самостоятельного индивидуального «ego» самоопределяю-ego» самоопределяю-» самоопределяю­щегося человека со всей его неповторимостью, обособленностью и свободой. Но для утверждения своей доминанты «мужскому на-

62

чалу» понадобилось потеснить и подавить «женское». Вся эволю­ция западного мышления была основана на подавлении женского начала – на подавлении нерасчлененного унитарного сознания. Она проявилась в последовательном отрицании цельности бытия, таинства и неоднозначности, воображения, эмоций, интуиций, природы, женщины – словом, всего того, что мужское начало в своих проекциях отождествило с «другим», «инаковым»6.

В отличие от Запада Россия ассоциируется преимущественно с «женским началом». На протяжении последних полутора веков оте­чественная мысль была заинтригована идеей женственности. К ней обращались, в частности, А.И.Герцен, К.Д.Кавелин, В.С.Соловьев, С.Н.Булгаков, В.В.Розанов, Н.А.Бердяев, П.А.Флоренский, В.Ф.Эрн, Н.О.Лосский, В.И.Иванов, И.А.Ильин, Г.В.Флоровский, Г.Д.Гачев, А.Г.Дугин8. Уже сам перечень имен мыслителей, принадлежа­щих к различным школам и направлениям отечественной фи­лософии, позволяет предположить, что обращение к идее жен­ственности является неслучайным. Идея женственности России была благосклонно воспринята потому, что она соотносилась с

64

мировым женственным началом, трактуемым в космологиче­ском и религиозном плане, имела более сложную структуру, от­ражающую сущностные характеристики русской цивилизации. Маркировка российской цивилизаций с помощью категории «женская» не является самодовлеющей. Она выступает в каче­стве ответной, защитной реакции на агрессивное акцентирова­ние мужского начала Западом. Ее значение выявляется на фоне стремления России самоопределиться, достичь меры существо­вания, соответствующей собственному представлению о прием­лемом образе жизни.

Сегодня в отношении к идее женственности России в отече­ственной культуре существуют две противоположные позиции. Одну из них выражает известный питерский музыкант-философ, яркая фигура российской культуры Б.Гребенщиков, который по­лагает, что в истории человечества Россия имеет свою опреде­ленную функцию: какую-то щемящую духовность, проявляющу­юся, в частности, в музыке. Такой музыки нет ни в Европе, ни в Америке, ни в Африке, а в России она есть, может быть, потому, что Россия – великая женственность. И это все ощущают, не толь­ко в России, но и в мире. Другую позицию представляет поэтесса Алина Витухновская. По ее мнению, ставшие привычными обра­зы: Россия – женщина, Россия – матушка, родина-мать устарели, а по сути, они были навязаны русскому народу как содержащие некое политически подавляющее начало. Витухновская убеждена, что эта «женщина» и эта «мать» не есть подлинная Россия.

Полярность данных высказываний (каждого по-своему право­мерного) обусловлена тем, что они относятся к разным уровням понимания «женского начала»: один из них выражает космологи­ческий, духовный принцип, другой – параллельный ему, онтологи­ческий и антропологический. Смешивание этих уровней и проис­текающая отсюда постоянная путаница, коренящаяся в их семан­тической схожести, порождает путаницу понятийную, влекущую за собой разноголосицу и непонимание сути проблемы.

Как известно, Россия унаследовала от Византии православие, которое очень глубоко вошло в русский быт, культуру и мировоз­зрение, пронизывало всю жизнь страны, всецело определяя сущ­ность страны и характер народа. Христианское учение пришло в Россию вместе с образом Софии9. По признанию П.А.Флоренского,

мы – народ софийный, Россия без Софии – contradictо in ad-contradictо in ad-о in ad-in ad- ad-ad­jecto10. К Софии, несмотря на разное ее понимание, обращались многие русские философы на рубеже ХХ в. от Вл. Соловьева до П.Флоренского, пришедшие к софиологии, цель которой – по­стижение бытия как объективной духовной реальности. Интерес к Софии был обусловлен также и тем, что она несла в себе воз­вышенные, истинно христианские черты, которые находили свое отражение в характере и душе русского народа. Русская мысль тя­нулась к Софии как возможности соборного общения всего между собой, нераздельности и неслиянности.

66

безбрежные просторы, создать огромное государство и великую культуру. Таким образом, речь идет о силе духа, которая определя­ется как мужество.

дите, что у нас другое начало цивилизации, чем у этих народов. ...

Сдвигу к антропологическому плану способствовало также и то обстоятельство, что, наделяя дух предикатами, возникшими при созерцании вещественного мира, мы тем самым, по мысли Бердяева, не улавливаем самой сути «духовного» и остаемся в плену объективации. Вот тогда и происходит определенное «со­скакивание» с более высокого уровня на более низкий в понима-

нии «женского начала», которое имело место и в высказываниях русских философов. В самом деле, в антропологическом смысле природа заложила в модель женского начала жизненно важные ка­тегории охраны и восприимчивости, чистоту, самопожертвование, защиту слабых, милосердие, чуткость, гармонию, равновесие, бо­гатство чувственного восприятия и такие стереотипы поведения, как усвоение, умение слушать другую сторону, справедливое рас­пределение, терпеливость. У женщины есть свой способ суще­ствования, свойственная ей интуиция, свой способ суждения и мир идей, манера созидать свое отношение к себе и другим. Женщины совершают меньше преступлений, чем мужчины – это всем извест­ный факт, подтвержденный криминальной статистикой и данными повседневной жизни.

Попытки представлять и описывать «женское начало», поль­зуясь «овеществляющими» понятиями, неизбежно ведут пере­ходу от более высокого – космологического уровня размышле­ний о Духе к более низкому – характеристике души народа, что вполне укладывается в онтологический, антропологический или даже гендерный план, присущий также и западной цивилизации. В этом более низком плане уже можно говорить о сопоставимо­сти понятий «мужское/женское» в той и другой цивилизации. У Бердяева, Розанова, Ильина, Леонтьева и других встречаются высказывания о «женском начале», которые относятся именно к этому уровню. Так, например, Бердяев говорил о «вечно бабьем в русской душе». Розанов отмечал у русских женственную уступ­чивость и мягкость. Данилевский видел в типических чертах сла­вянского народа идеальное проявление женского характера и т. д. Такой же подход встречается и у некоторых современных авторов, в частности, у В.Аксючица, для которого характерно смешение мужественности=духовности с мужским началом как природ­ным, антропологическим качеством: «Сверхнапряженная судьба требовала от народа напряжения мужского характера, но угнета­ла мужскую составляющую и провоцировала возврат женствен­ной стихии. Если душе не хватает сил мужественного сопротив­ления невзгодам, она склонна защититься от них в женственной демобилизации, расслабленности, слабохарактерности»14. В этом же аспекте он рассматривает и события 1990-х гг. Так, феномен Ельцина, который сыграл роль бульдозера-разрушителя прежнего

68

режима вместе со страной, интерпретируется как рецидив патоло­гического проявления мужского начала. А творческая интеллиген­ция – как явление истерической, неспособной к рефлексии и са­моконтролю женственности, с энтузиазмом отдающейся волевому натиску безальтернативного мужественного президента.

Отметим основные вехи византийской истории. В V в. «вар-V в. «вар- в. «вар­варские племена», создавшие впоследствии современную запад­ноевропейскую цивилизацию и культуру, беспощадно разгромили ослабевший Рим. В отличие от Рима греческий Византий – Новый Рим (Константинополь), куда римский император Константин I Великий еще в IV в. предусмотрительно перенес центр Империи, сумел отстоять себя в борьбе с «варварами». Византия, ставшая единственной прямой наследницей античного мира, продолжи­ла свою богатую и сложную историю, длившуюся более тысячи ста лет. Однако в 1204 г. – через восемь столетий после разгро­ма Рима – в «Новый Рим» вторглись далекие потомки тех самых варваров – крестоносцы. В 1352 г., через полтора столетия после захвата Константинополя крестоносцами, Византии в очередной раз нанесли тяжелейший ущерб купцы-пираты (генуэзцы и вене­цианцы). В 1453 г. турки захватили уже почти бессильный к тому времени Константинополь.

Как признавал Гердер, главную роль в падении Константинополя сыграли чрезвычайно динамичные и мощные западные силы – Венецианская (она нанесла Византии наибольший урон еще во время крестовых походов) и Генуэзская республики. Их атаки и грабеж (Гердер даже называл их «позорными») продолжались в течение нескольких веков, в результате империя была так осла­блена, что Константинополь без труда достался турецким ордам. «Византийская империя, – отмечает В.Кожинов, – прекратила су­ществование не в силу некой своей внутренней, имманентной не­состоятельности; она была раздавлена между беспощадными жер­новами Запада и Востока: такому двустороннему давлению едва ли бы смогло противостоять какое-либо государство вообще»15.

Но самое существенное в этой истории то, что Запад воспри­нимал и поныне воспринимает иные – даже и самые высокораз­витые – цивилизации планеты как не обладающие собственной безусловной ценностью, как «объекты» приложения своих сил. Это присуще мироощущению и «среднего» человека Запада, и крупнейших его мыслителей. Так, Франческа Петрарка – осново­положник ренессансной культуры Запада – по поводу Византии высказывал пожелание, «чтобы позорная их империя и гнездо заблуждений были выкорчеваны»16. Гегель в 1830-х гг. в работе «Философия истории» писал о том, что история высокообразован-

70