Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Политическая система Российской империи в 1881–1905 гг. проблема законотворчества
.pdf
4. Из политической истории следует изъять «большие дни», примечательные для хронистов и журналистов, заменив их серыми буднями. Политическая повседневность бессобытийна и даже может
показаться неисторичной. При этом следует иметь в виду, что столь
впечатляющая «политическая публичность» сродни театральности
Она знает строгие законы, хорошо известные зрителю, которому
не стоит даже задумываться о том, что происходит за кулисами. Он
пользуется понятиями, санкционированными государством, мыслит категориями, вольно или невольно формирующимися государственной властью. По словам П. Бурдье, «следствием государства
является то, что оно заставляет думать, будто нет никакой проблемы государства»2. Важным элементом политической театрализации
становится вера в безусловную значимость свершаемого представления3. Подходы политической повседневности подразумевают ее
преодоление.
Он же. Психиатрическая власть. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в
1973–1974 учебном году / пер. с фр. А.В. Шестакова. СПб., 2007. С. 59–77. «Нужно
видеть, что право, как я думаю, не столько устанавливает законность, сколько приводит в действие различные процедуры подчинения. Таким образом, для меня вопрос заключался в том, чтобы обойти, избежать центральной для права проблемы
верховной власти и повиновения ей индивидов и вместо нее выдвинуть проблему
господства и подчинения. В этой связи требовались некоторые методологические
предосторожности, чтобы обойти проторенный путь юридического анализа, свернуть с него. Первое из упомянутых методологических правил состояло в том, чтобы
не ограничиваться анализом упорядоченных и законных форм центральной власти, ее общих механизмов и совокупных последствий» (Там же. С. 46). Еще более
отчетливо эта мысль прозвучала в беседе с Ж. Делезом: «Повсюду, где есть власть,
она осуществляется. И собственно говоря, никто не является ее обладателем, но тем
не менее она осуществляется всегда в определенном направлении, когда одни находятся по одну сторону, а другие – по другую, и мы не знаем, у кого она есть, но
мы знаем, у кого ее нет» (Он же. Интеллектуалы и власть: Избранные политические
статьи, выступления и интервью: В 3 ч. / пер. с фр. С.Ч. Офертаса, под общ. ред.
В.П. Визгина и Б.М. Скуратова. М., 2002. Ч. 1. С. 76). Наконец, «власть… это нечто
гораздо более сложное, гораздо более плотное и рассеянное, чем какая-либо совокупность законов или какой-то государственный аппарат» (Там же. С. 238). См. также: Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне: Двенадцать лекций / пер. с нем.
М.М. Беляева, К.В. Костина, Е.Л. Петренко, И.В. Розанова, Г.М. Северской; науч.
ред. и автор послесл. Е.Л. Петренко. М., 2008. С. 283–284; Эрибон Д. Мишель Фуко
/ пер. с фр. Е.Э. Бабаевой; предисл. и науч. ред. С.Л. Фокина. М., 2008. С. 258–259;
Дьяков А.В. Мишель Фуко и его время. СПб., 2010. С. 487–490.
1
Бурдье П. О государстве. Курс лекций в Коллеж де Франс (1989–1992) / ред.сост. П. Шампань, Р. Ленуар, Ф. Пупо, М.К. Ривьер; пер. с фр. Д. Кралечкина и И. Кушнаревой; предисл. А. Бикбова. М., 2016. С. 129.
2
Там же. С. 143.
3
Там же. С. 155.
1
.
11
5. Политическая повседневность существует вне ценностных
ориентиров. Она не идеологична, а технологична, а значит, и аполитична.
Лишь отказавшись от привычных алгоритмов описания политических процессов, можно выйти на проблему функционирования
политической системы. Очевидно, она имела место и в прошлом:
скажем, в Римской империи или в средневековой Европе
1
. Историки
даже не сомневаются в этом, активно используя термин, не поясняя
его значение. Иными словами, он вполне укоренился в исторической науке, не став при этом в полном смысле этого слова научным
понятием.
Впрочем, и в политической науке единодушия в связи с этим не
наблюдается. Под политической системой может подразумеваться
совокупность взаимодействий, посредством которых ценности авторитетным образом привносятся в общество (Д. Истон)2, или же
разнообразные формы политического поведения государственных и
негосударственных структур (Г. Алмонд)3. Эти определения «заточены» под изучение современности. Историк вынужден адоптировать
их под свои нужды, конечно же, использовав наработки общественных наук. Прежде всего они подразумевают особую исследовательскую оптику: автор ставит своей целью не воссоздание привычного
калейдоскопа событий, а внимательное изучение институтов, элит и
политической культуры. Исследователь стоит перед необходимостью
выявить «правила игры», характерные для того или иного общества.
Их не нужно декларировать в законодательстве; более того, они даже
могут противоречить ему и в то же самое время значить существенно
больше любой официально установленной правовой нормы. В особенности это свойственно авторитарным режимам, когда не всегда
удается проследить процедуру принятия решений государственной
важности.
Институты – это и есть правила игры. Это базовое утверждение сторонников неоинституционального подхода – в первую очередь Д. Норта4. В центре его изучения – формальные и даже в боль-
1
Сергеев И. Римская империя в III н. э. Харьков, 1999. С. 146.
2
Категории политической науки / А.Ю. Мельвиль, Т.А. Алексеева, К.П. Бориш-
полец и др. М., 2002. С. 131.
3
Там же. С. 135.
4
Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / пер. с англ. А.Н. Нестеренко; предисл. и науч. ред. Б.З. Мильнера. М., 1997.
С. 17–18; Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки: Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества / пер. с англ.
Д. Узланера, М. Маркова, Д. Раскова, А. Расковой. М., 2011. С. 59.
12
шей степени неформальные практики, которые упорядочивают
общество, способствуют его складыванию
1
.
Провозглашая «новую политическую историю», Ж. Ле Гофф вовсе не открыл направление исследований. Он лишь констатировал
нарождавшийся поворот в изучении политического прошлого, который был очевиден и в области истории России XIX – начала XX в.
Прежде всего это относилось к работам, посвященным чиновничеству империи, т. е. корпорации управленцев с характерной для нее системой ценностей, алгоритмами поведения. Причем в данном случае
бюрократия представлялась не послушным инструментом классового господства, а самодостаточным объектом исследования. Так, именно она с ее особыми мировоззрением, социальным опытом, укладом
жизни стала главным героем работ П.А. Зайончковского. В центре
его исследований – законодательный процесс в самодержавной России, который рассматривался «изнутри» политической системы: это
составление проектов преобразований, их конкуренция, обсуждение,
принятие (или отклонение) верховной властью2. Российская бюрократия стала объектом фундаментальных исследований Л.Ф. Писарьковой3, Л.Е. Шепелева4. Бюрократическая империя XIX в. – один
из излюбленных сюжетов зарубежной русистики. М. Раев попытался охарактеризовать бюрократический уклад Российской империи5,
Г. Торке – его эволюцию6, Р. Уортман исследовал правовой этос российского чиновничества7, Д. Ливен – бюрократическую элиту страны8, А. Рибер – чиновничьи «партии»9, В. Мосс – социокультурную
1
Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование эко-
номики. С. 19.
2
Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970; Он
же. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.
3
Писарькова Л.Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца
XVIII века. М., 2007.
4
Шепелев Л.Е. Чиновный мир России XVIII – начала XX в. СПб., 1999; Он же.
Аппарат власти в России. Эпоха Александра I и Николая I. СПб., 2007.
5
Raeff M. The bureaucratic phenomena of imperial Russia, 1700–1905 // American
historic review. 1979. Vol. 84. № 2. P. 399–411.
6
Torke H.-J. Continuity and change in the relations between bureaucracy and society in
Russia, 1613–1861 // Canadian Slavic studies. 1971. Vol. 5. № 4. P. 457–476.
7
Уортман Р.С. Властители и судии. Развитие правового сознания в императорской России / пер. с англ. М.Д. Долбилова при участии Ф.Л. Севастьянова. М., 2004.
С. 343–391.
8
Lieven D. Bureaucratic Authoritarism in Late Imperial Russia: The Personality, career
and opinions of P.N. Durnovo // The Historical Journal. 1983. Vol. 26. № 2. P. 394–395,
396–397, 399; Idem. Russia’s rulers under the old regime. New Haven. L., 1990. P. 207–255.
9
Рибер А.Дж. Групповые интересы в борьбе вокруг Великих реформ // Великие
реформы в России, 1856–1874. М., 1992. С. 44–72.
13
природу высшей бюрократии
1
, Т. Фоллоуз – взаимоотношения земства и бюрократии2. Аналогичная проблема поднималась в монографии Х. Вилан, посвященной Государственному совету в царствование
Александра III. Автор характеризует политический режим в России
конца XIX в. как «бюрократический абсолютизм»3. Социальный портрет чиновничества МВД начала XX в. был предложен Д.К. Роуни4.
Бюрократия – главный актор на политической сцене Российской
империи, однако не единственный. Она была неразрывными нитями
связана со своим постоянным оппонентом из «общества». Она была
активно вовлечена в коммерческие предприятия своего времени.
А главное: она подчинялась правилам игры, которые устанавливали жесткие рамки ее деятельности – правовые, институциональные,
поведенческие.
Отчасти эта проблема исследуется в рамках школы истории государственных учреждений. Она восходит к трудам авторов XIX столетия, преимущественно представлявших традиции правовой мысли этого времени5. В советской исторической науке многое в этом
направлении сделал Н.П. Ерошкин, который изучал систему взаимосвязей внутри государственного аппарата Российской империи,
процедуры законотворчества6. Впоследствии были исследованы отдельные механизмы принятия решений (например, институт всеподданнейшего доклада)7. Близкие сюжеты представляют немалый
1
Mosse W.E. Russian Bureaucracy at the End of the Ancien Regime: The Imperial State
Council, 1897–1915 // Slavic Review. December 1980. Vol. 39. № 4. P. 617–618.
2
Fallows T. The zemstvo and the bureaucracy // The zemstvo in Russia. Cambridge,
1982. P. 177–242.
3
Whelan H.W. Alexander III and the State Council. Bureaucracy and counter-Reform
in Late Imperial Russia. New Brunswick, 1982. Р. 198.
4
Rowney D.K. Organizational change and social adaptation: The pre-revolutionary
Ministry of internal affairs // Russian officialdom. The bureaucratization of Russian society
from the Seventeenth to the Twentieth century. Chapel Hill, 1980. P. 283–315.
5
Градовский А.Д. Начала русского государственного права. СПб., 1875; Алексе-
ев А.С. Русское государственное право. М., 1892; Он же. Русское государственное
право. Пособие к лекциям. М., 1905; Коркунов Н.М. Русское государственное право:
В 2 т. СПб., 1909; Обзор деятельности Государственного совета в царствование Александра III, 1881–1894. СПб., 1895; Государственный совет, 1801–1901. СПб., 1901;
Середонин С.М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902.
Т. 1–3; Исторический обзор деятельности Комитета министров. СПб., 1902. Т. 4; Ще-
глов В.Г. Государственный совет в первый век его образования и деятельности (30 марта 1801–1901). Ярославль, 1903; История Правительствующего Сената за двести
лет. 1711–1911 гг.: В 5 т. СПб., 1911.
6
Ерошкин Н.П. Российское самодержавие. М., 2006. С. 64–282; Он же. История
государственных учреждений дореволюционной России. М., 2008.
7
Раскин Д.И. Исторические реалии российской государственности ХVIII – начала ХХ века. Российская империя как «регулярное государство». Lewiston; Queenston;
14
интерес и для зарубежной историографии. Так, Дж. Йени изучал
систематизацию управления в империи в XVIII–XX вв., целью которой было формирование некоего подобия правового государства
с очевидной русской спецификой (в чем как раз крылись серьезные
внутренние противоречия)
1
. К вопросу об особенностях политикоправовой системы России в эпоху Великих реформ непосредственно
подошел Д. Орловский. Он пришел к выводу, что управленческий
кризис лишь нарастал со второй половины XIX в. Министерства
(в частности, МВД) и их руководители были перегружены работой
и, в сущности, не справлялись с ней. У них не было людских, организационных и информационных ресурсов, чтобы эффективно решать
вопросы оперативного управления страной. О стратегическом планировании не получалось даже задуматься2.
В высшей степени интересным представляется исследование А.В. Ремнева, посвященное Комитету министров. Автор рассматривает данное учреждение как важный элемент политической
системы Российской империи, в которой все органы власти напоминали сообщающиеся сосуды, бывшие в тесной зависимости друг
от друга. Таким образом, исследование Комитета министров становится поводом для обстоятельного разговора об организации управления в бюрократической империи и шире: о политической системе
России. Автор вполне солидаризируется с той точкой зрения, что
самодержавие – правовая иллюзия, не реализовавшаяся на практике в XIX столетии3. А.В. Ремнев бесспорно прав: Комитет министров
нельзя изучить в отрыве от прочих учреждений страны. Различные
высшие правительственные органы власти составляли одни и те же
лица, которые, меняя зал заседания, отстаивали те же принципы и
Lampeter, 2000. С. 46–133; Долбилов М.Д. Рождение императорских решений: монарх, советник и «высочайшая воля» в России XIX в. // Исторические записки. 2006.
№ 9 (127). С. 5–48; Он же. «Угадывать волю Вашу»: роль советника в принятии императорских решений в России XIX века // Петр Андреевич Зайончковский. Сб. статей и
воспоминаний к столетию историка. М., 2008. С. 403–428; Собко Е.М. Государственный
совет в эпоху Александра III. М., 2007; Шилов Д.Н. Министр и министерство: Практика
и стили работы руководителей ведомства // Английская набережная, 4. СПб., 2004.
С. 311–332.
1
Yaney G.L. The systematization of Russian government: Social evolution in the
domestic administration of imperial Russia, 1711–1905. Urbana, 1973.
2
Orlovsky D.T. The limits of Reform. The ministry of internal affairs in Imperial Russia,
1802–1881. Massachusetts. L., 1981. P. 197–205.
3
Ремнев А.В. Самодержавное правительство. Комитет министров в системе выс-
шего управления Российской империи (вторая половина XIX – начало XX в.). М.,
2010. С. 6.
15
интересы
1
. Распределение полномочий среди центральных учреждений ни в коей мере не напоминало разделение властей. Речь должна идти о размежевании процедур, особых правилах игры на каждой
из «площадок», предоставленных высшей бюрократии. Они весьма
интересны, будучи взятыми в совокупности, проанализированными
как нечто целое. Именно так на них смотрел любой чиновник изучаемой эпохи. Он пользовался всеми имевшимися в его распоряжении
процедурами, надеясь на скорейшее достижение искомого результата. Этот подход уместен при изучении отнюдь не только российской
политической жизни XIX – начала XX в. Не случайно П. Бурдье
подчеркивал: «Историку, который говорит: “Я занимаюсь историей
Государственного совета (т. е. Conseil dʼÉtat во Франции. – К. С.)”,
стоило бы сказать: “Я занимаюсь историей бюрократического поля…”»2 Иными словами, современное исследование государственных
институтов преимущественно подразумевает изучение бытовавших
практик принятия решений.
Этот взгляд на проблему подразумевает и особые принципы отбора источниковой базы. Конечно, исследование законотворчества
подразумевает обращение к нормативным актам и делопроизводственным материалам. Это материалы камер-фурьерских журналов (РГИА. Ф. 516), канцелярии министра внутренних дел (РГИА.
Ф. 1282), Государственной канцелярии (РГИА. Ф. 1162), Совета
министров (РГИА. Ф. 1275), журналы заседаний Особых совещаний
Совета министров (РГИА. Ф. 1544), перлюстрированные письма,
журналы заседаний Кахановской комиссии, отложившиеся в том числе в фонде В.К. Плеве (ГА РФ. Ф. 586), записки государственных и
общественных деятелей. Значительная по своему объему коллекция
журналов Государственного совета отложилась в фонде Н.И. Стояновского (ОР РГБ. Ф. 290).
Чрезвычайно информативны записки А.А. Половцова Александру III (ГА РФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 706. Ч. 1–9). Государственный секретарь должен был регулярно подавать царю экстракты материалов
заседаний Государственного совета. Половцов, будучи очень амбициозным человеком, выходил за рамки должностных обязанностей.
В сущности, помимо своего личного дневника (также представляющего немалый интерес для историка)3, он вел своего рода дневник
1
Ремнев А.В. Самодержавное правительство. Комитет министров в системе выс-
шего управления Российской империи (вторая половина XIX – начало XX в.). С. 489.
2
Бурдье П. О государстве. Курс лекций в Коллеж де Франс (1989–1992). С. 212.
3
См.: Голечкова О.Ю. Бюрократ его величества в отставке: А.А. Половцов и его
круг в конце XIX – начале XX в. М., 2015. С. 25–30.
16
государственной жизни Российской империи. О нем по идее должен
был знать лишь один читатель – Александр III. Половцов сообщал
императору о ходе заседаний Государственного совета, принятых там
решениях, настроениях, высказываниях членов высшего законосовещательного учреждения империи. Едва ли стоит доказывать, что
речь идет о важнейшем источнике по политической истории России.
Представленных Половцовым сведений нет в официальном делопроизводстве. Далеко не все можно найти в дневниках государственного
секретаря. Иными словами, в этих донесениях собрана уникальная
информация. Не случайно сам А.А. Половцов придавал большое значение этим материалам – результату его многолетнего труда
1
. Можно
только сожалеть, что преемники Половцова в должности государственного секретаря не продолжили его дела. Их донесения императору носят сугубо формальный характер и мало что добавляют к
журналам Государственного совета.
Однако там, где «молчит» официальное делопроизводство, многое
могут сказать источники личного происхождения: дневники А.А. Бобринского, А.В. Богданович, А.А. Будберга, П.А. Валуева, А.А. Киреева, великого князя Константина Константиновича, А.Н. Куропаткина, А.Н. Львова, Д.А. Милютина, Ф.Р. Остена-Сакена, Е.А. Перетца,
А.А. Половцова, Е.А. Святополк-Мирской, П.Н. Симан ского, А.С. Суворина, Л.А. Тихомирова, А.В. Тырковой, Е.М. Феоктистова,
И.А. Шес такова; письма императоров, государственных (П.А. Валуева, С.Ю. Витте, С.Н. Гербеля, А.В. Головнина, А.С. Ермолова,
А.Н. Куломзина, Н.А. Любимова, П.Б. Мансурова, Н.В. Муравьева,
А.Д. Оболенского, М.Н. Островского, А.Д. Пазухина, В.К. Плеве,
К.П. Победоносцева, А.А. Половцова, Д.А. Толстого, Е.М. Феоктистова и др.) и общественных (В.Я. Богучарского, П.А. Гейдена,
И.В. Гессена, К.Ф. Головина, Н.Н. Львова, В.П. Мещерского, А.А. Нарышкина, А.В. Олсуфьева, Д.И. Пихно, Ф.Д. Самарина, А.А. Стаховича, М.В. Челнокова, С.Ф. Шарапова, И.И. Янжула и др.) деятелей,
а также, пусть не во всем точные, но чрезвычайно информативные воспоминания П.Л. Барка, А.В. Бельгарда, Н.А. Вельяминова, С.Ю. Витте, И.В. Гессена, В.М. Голицына, В.И. Гурко, В.И. Ковалевского, И.И. Колышко, С.Е. Крыжановского, А.Н. Куломзина,
В.Б. Лопухина, Д.Н. Любимова, С.П. Мельгунова, П.П. Менделеева,
И.В. Мещанинова, В.Д. Набокова, Н.Н. Покровского, А.С. Путилова, А.В. Руманова, А.А. Савельева, М.И. Семевского, С.И. Тимашева,
И.И. Толстого, О.Н. Трубецкой, И.И. Тхоржевского, Е.М. Феокти-
1
Половцов А.А. Дневник, 1893–1909 / сост., коммент., вступ. ст. О.Ю. Голечковой.
СПб., 2014. С. 405.
17
стова, Д.И. Шаховского, С.Д. Шереметева, Д.Н. Шипова, И.И. Янжула и др.
При работе над монографией были использованы материалы архивов: Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ),
Российского государственного исторического архива (РГИА), Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ),
Российского государственного архива древних актов (РГАДА), Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА),
Российского государственного архива социально-политической
истории (РГАСПИ), Центрального государственного архива Москвы (ЦГА Москвы), Архива Российской Академии наук (РАН), Рукописного отдела Института русской литературы (РО ИРЛИ), Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ),
Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ),
Отдела письменных источников Государственного исторического
музея (ОПИ ГИМ), Архивно-рукописного отдела Государственного
центрального театрального музея им. А.А. Бахрушина (АРО ГЦТМ),
Отдела рукописных фондов Государственного музея Л.Н. Толстого (ОРФ ГТМ), Бахметевского архива русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета Нью-Йорка
(США) [Bakhmeteff archive (BAR)].
Ограниченность публичного пространства российской политики
обусловливает и дефицит источниковой базы. Официальное делопроизводство обычно немногословно, когда речь заходит о публичном обсуждении законопроектов, о закулисных договоренностях,
ему предшествовавших. Источники личного происхождения далеко
не всегда позволяют компенсировать этот недостаток. Тем ценнее тот
материал, который дает ключ к пониманию политической системы
Российской империи рубежа XIX и XX столетий.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОНЯТИЯ
Разговор о законотворчестве, законодательной процедуре часто
сводится к проблеме технологии принятия решений. Несомненно, это
важный сюжет, недостаточно изученный в историографии и заслуживающий самого пристального внимания. Однако технология – это
путь к достижению цели. Говоря о ней, все же нужно представлять, в
чем заключается сама цель: в данном конкретном случае – что такое
власть, издающая закон, что такое сам закон, ради чего он принимается? Иными словами, необходимо определить ключевые понятия,
которыми пользовались государственные мужи конца XIX – начала
XX в. Изучение категориального аппарата, бывшего в их распоряжении, – конечно же, отдельная и непростая научная проблема. К сожалению, подходы такого направления, как «история понятий»1, лишь
только приживаются в отечественной историографии2. Перспективы
его значительны. В данном же случае для изучения законотворческих
практик особый интерес вызывают три понятия, от которых так или
иначе отталкивался законодатель в своей деятельности: самодержавие, закон, реформа.
1
Козеллек Р. К вопросу о темпоральных структурах в историческом развитии понятий // История понятий, история дискурса, история менталитета / под ред. Х.Э. Бедекера. М., 2010. С. 21–33; Словарь основных исторических понятий: Избранные статьи: В 2 т. / пер. с нем. К.А. Левинсона; сост. Ю.П. Зарецкий, К.А. Левинсон, И. Ширле;
науч. ред. перевода Ю. Арнаутова. М., 2014. Т. 1. С. 23–44. По словам ведущего представителя Кембриджской школы истории понятий К. Скиннера, «объяснение политического поведения зависит от изучения политических идей и принципов и… оно
окажется недостаточным без обращения к ним» (Скиннер К. Истоки современной политической мысли: В 2 т. / пер. с англ. А.А. Олейникова. М., 2018. Т. 1: Эпоха Ренессанса. С. 11). Кроме того, он отмечал недопонимание «роли нормативного словаря, которым пользуется любое общество для описания и оценки своей политической жизни»
(Там же. С. 12).
2
«Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода: В 2 т. / под
ред. А.И. Миллера, Д.А. Сдвижкова, И. Ширле. М., 2012; Вымятнина Ю.В. Деньги, или
Золотая антилопа. СПб., 2016; Магун А.В. Демократия, или Демон и гегемон. СПб.,
2016; Марей А.В. Авторитет. Подчинение без насилия. СПб., 2017; Миллер А.И. Нация,
или Могущество мифа. СПб., 2016; Марасинова Е.Н. «Закон» и «гражданин» в России второй половины XVIII века: Очерки истории общественного сознания. М., 2017.
С. 13–41; Волков В.В. Государство, или Цена порядка. СПб., 2018.
19
Самодержавие
1
В юбилейный год революции нередко вспоминали афористичное
и во многом точное высказывание Д.С. Мережковского: «Всякая государственность – застывшая революция; всякая революция – расплавленная государственность»2. Но какая революция застыла в
Российском государстве XIX в.? И столь уж застывшей материей кажется государство того времени?
«Нужно было дождаться XIX века, чтобы узнать, что же такое эксплуатация; быть может, мы еще не знаем, что такое власть. Не хватит
ни Маркса, ни Фрейда, чтобы помочь нам познать эту столь загадочную вещь, одновременно и видимую, и невидимую, присутствующую
и скрытую, инвестированную повсюду, которую мы называем властью. Ни теория государства, ни традиционный анализ государственных аппаратов не исчерпывают поля действия и осуществления власти. Перед нами великое неизвестное: кто осуществляет власть? И где
она осуществляется?»3 Продолжая мысль М. Фуко, можно задаться
вопросом: стоит ли полагать историю власти тождественной истории
государства? Будет ли власть верховного правителя в обязательном
порядке государствообразующей? В современной гуманитаристике
все громче звучит мысль, которая до сих пор не вполне устоялась в
историографии: привычное к настоящему времени государство – явление прежде всего Нового времени4. В значительной мере оно стало
1
Текст данного параграфа впервые в сокращенном виде был опубликован в: Со-
ловьев К.А. Идея самодержавия (конец XIX – начало XX вв.) // Философия. 2018. Т. 2.
№ 2. До и после революции. С. 48–69.
2
Мережковский Д.С. «Больная Россия»: Избранное. Л., 1991. С. 127–128. Эта
мысль Мережковского получила в его работе следующее продолжение: «Законное насилие для нас почти неощутимо, потому что слишком привычно. Нельзя не дышать,
дышим и законодательствуем; дышим и насилуем; проливаем кровь. Это ежедневное,
ежечасное, ежесекундное кровопролитие так же безболезненно, как правильное движение крови в жилах. Это по капельке сочащаяся или только испаряющаяся кровь
бесцветна, как воздух, безвкусна, как вода. Но стоит ринуться толпе к Бастилии уже
не с детской “Марсельезой” – и привычное становится необычайным; вкус крови –
острым, лакомым или отвратительным; утверждение: “убить всегда можно” – недоумением: когда можно и когда нельзя?» (Там же. С. 128). См.: Колоницкий Б.И. Семнадцать
очерков по истории Российской революции. М., 2017. С. 75.
3
Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью: В 3 ч. М., 2002. Ч. 1. С. 75.
4
К. Скиннер отмечал, что к концу XVI в. «понятие государства приобретает узнаваемые нововременные черты. Произошел решительный сдвиг от идеи “правителя,
поддерживающего свое состояние (his state)” – то есть попросту подтверждающего
свое положение, – к идее конкретного правового и конституционного порядка, то есть
государственного порядка, который правитель должен поддерживать. Вследствие это-
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]