Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Золотой телёнок
.pdf
Золотой телёнок
«Бросить на периферию. Полыхаев».
«Уволить без выходного пособия. Полыхаев».
Борьба, которую начальник «Геркулеса» вел с коммунотделом из-за помещения, вдохновила его на новые стандартные тексты:
«Я коммунотделу не подчинен. Полыхаев».
«Что они там, сума посходили? Полыхаев».
«Не мешайте работать. Полыхаев».
«Я вам не ночной сторож. Полыхаев».
«Гостиница принадлежит нам— и точка. Полыхаев».
«Знаю яваши штучки. Полыхаев».
«И кроватей не дам, иумывальников. Полыхаев».
Эта серия была заказана втрех комплектах. Борьба предвиделась длительная, ипроницательный начальник не без оснований опасался, что содним комплектом он не обернется.
Затем был заказан набор резолюций для внутригеркулесовских нужд.
«Спросите уСерны Михайловны. Полыхаев».
«Не морочьте мне голову. Полыхаев».
«Тише едешь— дальше будешь. Полыхаев».
«А ну вас всех! Полыхаев».
Творческая мысль начальника не ограничилась, конечно, исключительно административной стороной дела. Как
человек широких взглядов, он не мог обойти вопросов текущей политики. И он заказал прекрасный универсальный
штамп, над текстом которого трудился несколько дней. Это
была дивная резиновая мысль, которую Полыхаев мог приспособить к любому случаю жизни. Помимо того, что она
давала возможность немедленно откликаться на события,
221
Илья Ильф и Евгений Петров
она также освобождала его от необходимости каждый раз
мучительно думать. Штамп был построен так удобно, что
достаточно было лишь заполнить оставленный внем промежуток, чтобы получилась злободневная резолюция:
В ответ на................
мы, геркулесовцы, как один человек, ответим:
а) повышением качества служебной переписки,
б) увеличением производительности труда,
в) усилением борьбы сбюрократизмом, волокитой, ку-
мовством иподхалимством,
г) уничтожением прогулов иименин,
д) уменьшением накладных расходов на календари
ипортреты,
е) общим ростом профсоюзной активности,
ж) отказом от празднования рождества, пасхи, троицы,
благовещения, крещения, курбан-байрама, йом-кипура,
рамазана, пурима идругих религиозных праздников,
з) беспощадной борьбой с головотяпством, хулиган-
ством, пьянством, обезличкой, бесхребетностью ипе-
реверзевщиной,
и) поголовным вступлением в ряды общества «Долой
рутину соперных подмостков»,
к) поголовным переходом на сою,
л) поголовным переводом делопроизводства на латин-
ский алфавит, атакже всем, что понадобится впредь.
Пунктирный промежуток Полыхаев заполнял лично,
по мере надобности, сообразуясь стребованиями текущего
момента.
Постепенно Полыхаев разохотился истал все чаще ича-
ще пускать вход свою универсальную резолюцию. Дошло
до того, что он отвечал ею на выпады, происки, вылазки
ибесчинства собственных сотрудников.
222
Золотой телёнок
Например: «В ответ на наглое бесчинство бухгалтера
Кукушкинда, потребовавшего уплаты ему сверхурочных, ответим...» Или: «В ответ на мерзкие происки иподлые выпады сотрудника Борисохлебского, попросившего внеочередной отпуск, ответим...»— итак далее.
И на все это надо было немедленно ответить повышением, увеличением, усилением, уничтожением, уменьшением,
общим ростом, отказом от, беспощадной борьбой, поголовным вступлением, поголовным переходом, поголовным переводом, атакже всем, что понадобится впредь.
И только отчитав таким образом Кукушкинда и Борисохлебского, начальник пускал вдело коротенькую резинку:
«Поставить на вид. Полыхаев», или: «Бросить на периферию. Полыхаев».
При первом знакомстве с резиновой резолюцией отдельные геркулесовцы опечалились. Ихпугало обилие пунктов. В особенности смущал пункт о латинском алфавите
и о поголовном вступлении в общество «Долой рутину
с оперных подмостков!» Однако все обернулось мирно.
Скумбриевич, правда, размахнулся и организовал, кроме
названного общества, еще икружок «Долой Хованщину!»,
но этим все дело иограничилось.
И покуда за полыхаевской дверью слышался вентиляторный рокот голосов, Серна Михайловна бойко работала.
Стоечка со штемпелями, расположившимися по росту —
от самого маленького: «Не возражаю. Полыхаев», до самого большого— универсального, напоминала мудреный
цирковой инструмент, на котором белый клоун ссолнцем
ниже спины играет палочками серенаду Брага. Секретарша выбирала приблизительно подходящий по содержанию штемпель иклеймила им бумаги. Больше всего она
налегала на осторожную резинку: «Тише едешь— дальше
будешь», памятуя, что это была любимейшая резолюция
начальника.
223
Илья Ильф и Евгений Петров
Работа шла без задержки. Резина отлично заменила человека. Резиновый Полыхаев нисколько не уступал Полыхаеву живому.
Уже опустел «Геркулес» ибосоногие уборщицы ходили
по коридору сгрязными ведрами, уже ушла последняя машинистка, задержавшаяся на час, чтобы перепечатать лично
для себя строки Есенина: «Влача стихов злаченые рогожи,
мне хочется вам нежное сказать», уже Серна Михайловна,
которой надоело ждать, поднялась и, перед тем как выйти
на улицу, стала массировать веки холодными пальцами,—
когда дверь полыхаевского кабинета задрожала, отворилась
иоттуда лениво вышел Остап Бендер. Онсонно посмотрел
на Серну Михайловну ипошел прочь, размахивая желтой
папкой сботиночными тесемками. Вслед за ним из-под живительной тени пальм исикомор вынырнул Полыхаев. Серна взглянула на своего высокого друга и без звука опустилась на квадратный матрасик, смягчавший жесткость ее
стула. Как хорошо, что сотрудники уже разошлись ив эту
минуту не могли видеть своего начальника! Вусах у него,
как птичка вветвях, сидела алмазная слеза. Полыхаев удивительно быстро моргал глазами итак энергично потирал руки, будто бы хотел трением добыть огонь по способу, принятому среди дикарей Океании. Онпобежал за Остапом,
позорно улыбаясь ивыгибая стан.
— Что же будет? — бормотал он, забегая то содной,
то сдругой стороны.— Ведь яне погибну? Ну, скажите
же, золотой мой, серебряный, яне погибну? Ямогу быть
спокоен?
Ему хотелось добавить, что унего жена, дети. Серна, дети от Серны и еще от одной женщины, которая живет
вРостове-на-Дону, но вгорле его что-то само по себе пикнуло, ион промолчал.
Плачевно подвывая, он сопровождал Остапа до самого
вестибюля. Вопустевшем здании они встретили только двух
224
Золотой телёнок
человек. В конце коридора стоял Егор Скумбриевич. При
виде великого комбинатора он схватился за челюсть иотступил внишу. Внизу, на лестнииге, из-за мраморной девушки
с электрическим факелом выглядывал бухгалтер Берлага.
Онраболепно поклонился Остапу идаже молвил: «Здравствуйте», но Остап не ответил на приветствие вице-короля.
У самого выхода Полыхаев схватил Остапа за рукав
ипролепетал:
— Яничего не утаил. Честное слово! Ямогу быть споко-
ен? Правда?
— Полное спокойствие может дать человеку только
страховой полис, — ответил Остап, не замедляя хода. —
Так вам скажет любой агент по страхованию жизни. Лично
мне вы больше не нужны. Вот государство, оно, вероятно,
скоро вами заинтересуется.
Глава XX
Командор танцует танго
В маленьком буфете искусственных минеральных вод, на
вывеске которого были намалеваны синие сифоны, сидели
за белым столиком Балаганов иПаниковский. Уполномоченный по копытам жевал трубочку, следя за тем, чтобы
крем не выдавился спротивоположного конца. Этот харч
богов он запивал сельтерской водой с зеленым сиропом
«Свежее сено». Курьер пил целебный кефир. Перед ним
стояли уже шесть пустых бутылочек. Изседьмой Паниковский озабоченно вытряхивал встакан густую жидкость. Сегодня вконторе новая письмоводительница платила жалованье по ведомости, подписанной Бендером, и друзья
наслаждались прохладой, шедшей от итальянских каменных плит буфета, от несгораемого шкафа-ледника, где хранилась мокрая брынза, от потемневших цилиндрических
225
Илья Ильф и Евгений Петров
баллонов сшипучей водой иот мраморного прилавка. Кусок льда выскользнул из шкафа илежал на полу, истекая водой. Нанего приятно было взглянуть после утомительного
вида улицы скороткими тенями, сприбитыми жарою прохожими иочумевшими от жажды псами.
— Хороший город Черноморск! — сказал Паников-
ский, облизываясь.— Кефир хорошо помогает от сердца.
Это сообщение почему-то рассмешило Балаганова.
Оннеосторожно прижал трубочку, из нее выдавилась толстая колбаска крема, которую уполномоченный еле успел
подхватить налету.
— Знаете, Шура,— продолжал Паниковский,— якакто перестал доверять Бендеру. Ончто-то не то делает.
— Ну, ну!— угрожающе сказал Балаганов. — Тебя не
спрашивали.
— Нет, серьезно. Яочень уважаю Остапа Ибрагимовича: это такой человек!.. Даже Фунт,— вы знаете, как яуважаю Фунта,— сказал про Бендера, что это голова. Ноявам
скажу, Шура: Фунт— осел! Ей-богу, это такой дурак. Просто жалкая, ничтожная личность! Апротив Бендера яничего не возражаю. Но мне кое-что не нравится. Вам, Шура,
явсе скажу как родному.
Со времени последней беседы с субинспектором Уголовного розыска к Балаганову никто не обращался как
кродному. Поэтому он судовлетворением выслушал слова
курьера илегкомысленно разрешил ему продолжать.
— Вы знаете, Шура, — зашептал Паниковский, —
яочень уважаю Бендера, но явам должен сказать: Бендер—
осел! Ей-богу, жалкая, ничтожная личность!
— Но, но!— предостерегающе сказал Балаганов.
— При чем тут но-но? Вытолько подумайте, на что он
тратит наши деньги? Вытолько вспомните! Зачем нам эта
дурацкая контора? Сколько расходов! Одному Фунту мы
платим сто двадцать. Аконторщица. Теперь еще каких-то
226
Золотой телёнок
двух прислали, явидел— они сегодня жалованье по ведомости получали. Бронеподростки! Зачем это все? Онговорит— для легальности. Плевал я на легальность, если она
стоит таких денег. Аоленьи рога за шестьдесят пять рублей!
Ачернильница! Авсе эти дыросшиватели!
Паниковский расстегнул пиджак, и полтинничная манишка, пристегнутая кшее нарушителя конвенции, взвилась
вверх, свернувшись, как пергаментный свиток. НоПаниковский так разгорячился, что не обратил на это внимания.
— Да, Шура. Мысвами получаем мизерный оклад, аон
купается в роскоши. И зачем, спрашиваю я, он ездил на
Кавказ? Онговорит— вкомандировку. Неверю! Паниковский не обязан всему верить! Иябегал для него на пристань
за билетом. Заметьте себе, за билетом первого класса. Этот
невский франт не может ездить во втором! Вот куда уходят
наши десять тысяч! Онразговаривает по междугородному
телефону, рассылает по всему свету телеграммы-молнии.
Вы знаете, сколько стоит молния! Сорок копеек слово,
Ая принужден отказывать себе в кефире, который нужен
мне для здоровья. Ястарый, больной человек. Скажу вам
прямо: Бендер— это не голова.
— Вывсе-таки не очень-то,— заметил Балаганов, колеблясь. — Ведь Бендер сделал из вас человека. Вспомните,
как вАрбатове вы бежали сгусем. Атеперь вы служите, получаете ставку, вы член общества.
— Яне хочу быть членом общества!— заявил вдруг Паниковский и, понизив голос, добавил: — Ваш Бендер —
идиот. Затеял эти дурацкие розыски, когда деньги можно сегодня же взять голыми руками.
Тут уполномоченный по копытам, не помышляя больше
о любимом начальнике, пододвинулся к Паниковскому.
И тот, беспрерывно отгибая вниз непослушную манишку,
поведал Балаганову о серьезнейшем опыте, который он
проделал на свой страх ириск,
227
Илья Ильф и Евгений Петров
В тот день когда великий комбинатор иБалаганов гонялись за Скумбриевичем, Паниковский самовольно бросил
контору на старого Фунта, тайно проник вкомнату Корейко и, пользуясь отсутствием хозяина, произвел вней внимательный осмотр. Конечно, никаких денег он вкомнате
не нашел, но он обнаружил нечто получше— гири, очень
большие черные гири, пуда по полтора каждая.
— Вам, Шура, яскажу как родному. Яраскрыл секрет
этих гирь.
Паниковский поймал, наконец, живой хвостик своей
манишки, пристегнул его к пуговице на брюках и торжественно взглянул на Балаганова.
— Какой же может быть секрет?— разочарованно молвил уполномоченный по копытам.— Обыкновенные гири
для гимнастики.
— Вы знаете, Шура, как я вас уважаю, — загорячился
Паниковский,— но вы осел. Это золотые гири! Понимаете? Гири из чистого золота! Каждая гиря по полтора пуда.
Три пуда чистого золота. Это ясразу понял, меня прямо как
ударило. Ястал перед этими гирями ибешено хохотал. Какой подлец этот Корейко! Отлил себе золотые гири, покрасил их вчерный цвет и думает, что никто не узнает. Вам,
Шура, яскажу как родному,— разве ярассказал бы вам этот
секрет, если бы мог унести гири один? Ноястарый, больной человек, агири тяжелые. Иявас приглашаю как родного. Яне Бендер. Ячестный!
— А вдруг они не золотые? — спросил любимый сын
лейтенанта, которому очень хотелось, чтобы Паниковский
возможно скорее развеял его сомнения.
— А какие ж они, по-вашему? — иронически спросил
нарушитель конвенции.
— Да, — сказал Балаганов, моргая рыжими ресницами,— теперь мне ясно. Смотрите, пожалуйста, старик—
и все раскрыл! АБендер действительно что-то не то делает:
228
Золотой телёнок
пишет бумажки, ездит... Мыему все-таки дадим часть, по
справедливости, а?
— Скакой стати?— возразил Паниковский.— Все нам!
Теперь мы замечательно будем жить, Шура. Явставлю себе
золотые зубы иженюсь, ей-богу женюсь, честное, благородное слово!
Ценные гири решено было изъять без промедления.
— Заплатите за кефир, Шура,— сказал Паниковский,—
потом сочтемся.
Заговорщики вышли из буфета и, ослепленные солнцем,
принялись кружить по городу. Ихтомило нетерпение. Они
подолгу стояли на городских мостах и, налегши животами
на парапет, безучастно глядели вниз, на крыши домов, на
спускавшиеся в гавань улицы, по которым, с осторожностью лошади, съезжали грузовики. Жирные портовые воробьи долбили клювами мостовую, вто время как из всех подворотен за ними следили грязные кошки. За ржавыми
крышами, чердачными фонарями и антеннами виднелись
синенькая вода, катерок, бежавший во весь дух, ижелтая пароходная труба сбольшой красной буквой.
Время от времени Паниковский поднимал голову ипринимался считать. Онпереводил пуды на килограммы, килограммы— на старозаветные золотники, икаждый раз получалась такая заманчивая цифра, что нарушитель конвенции
даже легонько повизгивал.
В одиннадцатом часу вечера молочные братья, кренясь
под тяжестью двух больших гирь, шли по направлению
к конторе по заготовке рогов и копыт. Паниковский нес
свою долю обеими руками, выпятив живот ирадостно пыхтя. Ончасто останавливался, ставил гирю на тротуар ибормотал: «Женюсь! Честное, благородное слово, женюсь!»
Здоровяк Балаганов держал гирю на плече. Иногда Паниковский никак не мог повернуть за угол, потому что гиря по
инерции продолжала тащить его вперед. Тогда Балаганов
229
Илья Ильф и Евгений Петров
свободной рукой придерживал Паниковского за шиворот
ипридавал его телу нужное направление. Удверей конторы
они остановились.
— Сейчас мы отпилим по кусочку,— озабоченно сказал
Паниковский, — а завтра утром продадим. У меня есть
один знакомый часовщик, господин Биберхам. Ондаст настоящую цену. Нето что вЧерноторге, где никогда настоящей цены не дадут.
Но тут заговорщики заметили, что из-под зеленых конторских занавесок пробивается свет.
— Кто же там может быть втакой час?— удивился Балаганов, нагибаясь кзамочной скважине.
За письменным столом, освещенный боковым светом
сильной штепсельной лампы, сидел Остап Бендер ичто-то
быстро писал.
— Писатель! — сказал Балаганов, заливаясь смехом
иуступая скважину Паниковскому.
— Конечно, — заметил Паниковский, вдоволь насмотревшись,— опять пишет. Ей-богу, этот жалкий человек меня смешит. Ногде же мы будем пилить?
И, жарко толкуя онеобходимости завтра же утром сбыть
для начала два кусочка золота часовщику, молочные братья
подняли свой груз ипошли втемноту.
Между тем великий комбинатор заканчивал жизнеописание Александра Ивановича Корейко. Совсех пяти избушек, составлявших чернильный прибор «Лицом к деревне», были сняты бронзовые крышечки. Остап макал перо
без разбору, куда попадет рука, ездил по стулу ишаркал под
столом ногами.
У него было изнуренное лицо карточного игрока, который всю ночь проигрывал и только на рассвете поймал, наконец, талию. Всю ночь не вязались банки ине шла карта.
Игрок менял столы, старался обмануть судьбу инайти везучее место. Нокарта упрямо не шла. Уже он начал «вы-
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]