Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Золотой телёнок
.pdf
Золотой телёнок
— Тыне смеешь так говорить оПтибурдукове! Онвы-
ше тебя!
Этого Лоханкин не снес. Ондернулся, словно электрический разряд пробил его во всю длину, от подтяжек до зеленых карпеток.
— Тысамка, Варвара,— тягуче заныл он.— Тыпубличная девка!
— Васисуалий, ты дурак!— спокойно ответила жена.
— Волчица ты,— продолжал Лоханкин в том же тягучем тоне.— Тебя япрезираю. Клюбовнику уходишь от меня. КПтибурдукову от меня уходишь. Кничтожному Птибурдукову нынче ты, мерзкая, уходишь от меня. Так вот
к кому ты от меня уходишь! Ты похоти предаться хочешь
сним. Волчица старая имерзкая притом!
Упиваясь своим горем, Лоханкин даже не замечал, что
говорит пятистопным ямбом, хотя никогда стихов не писал
ине любил их читать.
— Васисуалий! Перестань паясничать,— сказала волчица, застегивая мешок.— Посмотри, на кого ты похож. Хоть
бы умылся. Яухожу. Прощай, Васисуалий! Твою хлебную
карточку яоставляю на столе.
И Варвара, подхватив мешок, пошла к двери. Увидев,
что заклинания не помогли, Лоханкин живо вскочил сдивана, подбежал к столу и с криком: «Спасите!» — порвал
карточку. Варвара испугалась. Ейпредставился муж, иссохший от голода, сзатихшими пульсами ихолодными конечностями.
— Что ты сделал?— сказала она.— Тыне смеешь голодать!
— Буду!— упрямо заявил Лоханкин.
— Это глупо, Васисуалий. Это бунт индивидуальности.
— Иэтим ягоржусь,— ответил Лоханкин подозрительным по ямбу тоном.— Тынедооцениваешь значение индивидуальности ивообще интеллигенции.
141

Илья Ильф и Евгений Петров
— Новедь общественность тебя осудит.
— Пусть осудит, — решительно сказал Васисуалий
иснова повалился на диван.
Варвара молча швырнула мешок на пол, поспешно стащила с головы соломенный капор и, бормоча: «взбесившийся самец», «тиран», «собственник», торопливо сделала бутерброд сбаклажанной икрой.
— Ешь!— сказала она, поднося пищу кпунцовым губам
мужа.— Слышишь, Лоханкин? Ешь сейчас же. Ну!
— Оставь меня,— сказал он, отводя руку жены. Пользуясь тем, что рот голодающего на мгновение открылся, Варвара ловко впихнула бутерброд вотверстие, образовавшееся между фараонской бородкой иподбритыми московскими
усиками. Ноголодающий сильным ударом языка вытолкнул
пищу наружу.
— Ешь, негодяй!— вотчаянии крикнула Варвара, тыча
бутербродом.— Интеллигент!
Но Лоханкин отводил лицо иотрицательно мычал. Через несколько минут разгоряченная, вымазанная зеленой
икрой Варвара отступила. Она села на свой мешок изаплакала ледяными слезами.
Лоханкин смахнул сбороды затесавшиеся туда крошки, бросил на жену осторожный, косой взгляд изатих на
своем диване. Ему очень не хотелось расставаться сВарварой. Наряду с множеством недостатков y Варвары были
два существенных достижения: большая белая грудь
и служба. Сам Васисуалий никогда и нигде не служил.
Служба помешала бы ему думать означении русской интеллигенции, ккаковой социальной прослойке он причислял исебя. Таким образом, продолжительные думы Лоханкина сводились кприятной иблизкой теме: «Васисуалий
Лоханкин иего значение», «Лоханкин итрагедия русского Либерализма», «Лоханки иего роль врусской революции». Обо всем этом было легко ипокойно думать, разгу-
142

Золотой телёнок
ливая по комнате в фетровых сапожках, купленных на
Варварины деньги, и поглядывая на любимый шкаф, где
мерцали церковным золотом корешки брокгаузовского
энциклопедического словаря. Подолгу стаивал Васисуалий перед шкафом, переводя взоры с корешка на корешок. Поранжиру вытянулись там дивные образцы переплетного искусства: Большая медицинская энциклопедия,
«Жизнь животных», пудовый том «Мужчина и женщина», атакже «Земля илюди» Элизе Реклю.
«Рядом сэтой сокровищницей мысли,— неторопливо
думал Васисуалий,— делаешься чище, как-то духовно растешь».
Придя ктакому заключению, он радостно вздыхал, вытаскивал из-под шкафа «Родину» за 1899 года в переплете
цвета морской волны с пеной и брызгами, рассматривал
картинки англо-бурской войны, объявление неизвестной
дамы под названием: «Вот как яувеличила свой бюст на
шесть дюймов»,— ипрочие интересные штучки.
С уходом Варвары исчезла бы и материальная база, на
которой покоилось благополучие достойнейшего представителя мыслящего человечества.
Вечером пришел Птибурдуков. Ондолго не решался войти вкомнаты Лоханкиных имыкался по кухне среди длиннопламенных примусов ипротянутых накрест веревок, на
которых висело сухое гипсовое белье сподтеками синьки.
Квартира оживилась. Хлопали двери, проносились тени,
светились глаза жильцов, и где-то страстно вздохнули —
мужчина пришел.
Птибурдуков снял фуражку, дернул себя за инженерский
ус и, наконец, решился.
— Варя, — умоляюще сказал он, входя в комнату, —
мыже условились...
— Полюбуйся, Сашук!— закричала Варвара, хватая его
за руку иподталкивая кдивану.— Вот он! Лежит! Самец!
143

Илья Ильф и Евгений Петров
Подлый собственник! Понимаешь, этот крепостник объявил голодовку из-за того, что яхочу от него уйти.
Увидев Птибурдукова, голодающий сразу же пустил
вход пятистопный ямб.
— Птибурдуков, тебя япрезираю,— заныл он.— Жены
моей касаться ты не смей. Тыхам, Птибурдуков, мерзавец!
Куда жену уводишь от меня?
— Товарищ Лоханкин,— ошеломленно сказал Птибурдуков, хватаясь за усы.
— Уйди, уйди, тебя яненавижу,— продолжал Васисуалий, раскачиваясь, как старый еврей на молитве,— ты гнида жалкая имерзкая притом. Неинженер ты— хам, мерзавец, сволочь, ползучий гад исутенер притом!
— Как вам не стыдно, Васисуалий Андреич, — сказал
заскучавший Птибурдуков,— даже просто глупо. Ну, подумайте, что вы делаете? Навтором году пятилетки...
— Он мне посмел сказать, что это глупо! Он, он, жену
укравший уменя! Уйди, Птибурдуков, не то тебе по вые, по
шее то есть, вам янадаю.
— Больной человек, — сказал Птибурдуков, стараясь
оставаться врамках приличия.
Но Варваре эти рамки были тесны. Она схватила со стола уже засохший зеленый бутерброд иподступила кголодающему. Лоханкин защищался стаким отчаянием, словно бы
его собирались кастрировать. Птибурдуков отвернулся
и смотрел в окно на конский каштан, цветущий белыми
свечками. Позади себя он слышал отвратительное мычание
Лоханкина икрики Варвары: «Ешь, подлый человек! Ешь,
крепостник!»
На другой день, расстроенная неожиданным препятствием, Варвара не пошла на службу. Голодающему стало хуже.
— Вот уже и рези в желудке начались, — сообщил он
удовлетворенно,— атам цынга на почве недоедания, выпадение волос изубов.
144

Золотой телёнок
Птибурдуков привел брата— военного врача. Птибурдуков-второй долго прикладывал ухо ктуловищу Лоханкина иприслушивался кработе его органов стой внимательностью, скакой кошка прислушивается кдвижению мыши,
залезшей всахарницу. Вовремя осмотра Васисуалий глядел
на свою грудь, мохнатую, как демисезонное пальто, полными слез глазами. Ему было очень жалко себя. Птибурдуковвторой посмотрел на Птибурдукова-первого и сообщил,
что больному диеты соблюдать не надо. Есть можно все.
Например, суп, котлеты, компот. Можно также — хлеб,
овощи, фрукты. Неисключена рыба. Курить можно, конечно, соблюдая меру. Пить не советует, но для аппетита неплохо было бы вводить ворганизм рюмку хорошего портвейна. В общем, доктор плохо разобрался в душевной
драме Лоханкиных. Сановито отдуваясь истуча сапогами,
он ушел, заявив на прощание, что больному не возбраняется также купаться вморе иездить на велосипеде.
Но больной не думал вводить ворганизм ни компота,
ни рыбы, ни котлет, ни прочих разносолов. Онне пошел
к морю купаться, а продолжал лежать на диване, осыпая
окружающих бранчливыми ямбами. Варвара почувствовала
кнему жалость. «Из-за меня голодает,— размышляла она
сгордостью,— какая все-таки страсть. Способен ли Сашук
на такое высокое чувство?» И она бросала беспокойные
взгляды на сытого Сашука, вид которого показывал, что
любовные переживания не помешают ему регулярно вводить в организм обеды иужины. И даже один раз, когда
Птибурдуков вышел из комнаты, она назвала Васисуалия
«бедненьким». При этом урта голодающего снова появился бутерброд и снова был отвергнут, «Еще немного выдержки,— подумал Лоханкин,— ине видать Птибурдукову моей Варвары».
Он судовольствием прислушивался кголосам из соседней комнаты.
145

Илья Ильф и Евгений Петров
— Онумрет без меня,— говорила Варвара,— придется
нам подождать. Тыже видишь, что ясейчас не могу уйти.
Ночью Варваре приснился страшный сон. Иссохший от
высокого чувства Васисуалий глодал белые шпоры на сапогах военного врача. Это было ужасно. Налице врача было
покорное выражение, словно укоровы, которую доит деревенский вор. Шпоры гремели, зубы лязгали. Встрахе Варвара проснулась.
Желтое японское солнце светило в упор, затрачивая
всю свою силу на освещение такой мелочишки, как граненая пробка от пузырька содеколоном «Турандот». Клеенчатый диван был пуст. Варвара повела очами иувидела Васисуалия. Он стоял у открытой дверцы буфета, спиной
ккровати, игромко чавкал. Отнетерпения ижадности он
наклонялся, притопывал ногой взеленом носке ииздавал
носом свистящие и хлюпающие звуки. Опустошив высокую баночку консервов, он осторожно снял крышку скастрюли и, погрузив пальцы вхолодный борщ, извлек оттуда кусок мяса. Если бы Варваpa поймала мужа за этим
занятием даже в лучшие времена их брачной жизни, то
и тогда Васисуалию пришлось бы худо. Теперь же участь
его была решена.
— Лоханкин!— сказала она ужасным голосом.
Отиспуга голодающий выпустил мясо, которое шлепнулось обратно в кастрюлю, подняв фонтанчик из капусты
иморковных звезд. Сжалобным воем кинулся Васисуалий
кдивану. Варвара молча ибыстро одевалась.
— Варвара!— сказал он внос.— Неужели ты всамом
деле уходишь от меня вПтибурдукову?
Ответа не было.
— Волчица ты, — неуверенно объявил Лоханкин, —
тебя япрезираю, кПтибурдукову ты уходишь от меня...
Но было уже поздно. Напрасно хныкал Васисуалий
олюбви иголодной смерти. Варвара ушла навсегда, волоча
за собой дорожный мешок с цветными рейтузами, фетро-
146

Золотой телёнок
вой шляпой, фигурными флаконами ипрочими предметами дамского обихода.
И вжизни Васисуалия Андреевича наступил период мучительных дум иморальных страданий. Есть люди, которые
не умеют страдать, как-то не выходит. Аесли уж истрадают,
то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих. Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался
им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз
поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно— отрагедии русского либерализма.
«А может быть, так надо,— думал он,— может быть,
это искупление, ия выйду из него очищенным? Нетакова
ли судьба всех стоящих выше толпы людей стонкой конституцией? Галилей, Милюков, А. Ф. Кони. Да, да, Варвара права, так надо!»
Душевная депрессия не помешала ему, однако, дать
вгазету объявление осдаче внаем второй комнаты. «Это
все-таки материально поддержит меня на первых порах»,— решил Васисуалий. Иснова погрузился втуманные соображения остраданиях плоти изначении души как
источника прекрасного.
От этого занятия его не могли отвлечь даже настоятельные указания соседей на необходимость тушить за собой
свет вуборной. Находясь врасстройстве чувств, Лоханкин
постоянно забывал это делать, что очень возмущало экономных жильцов.
Между тем обитатели большой коммунальной квартиры
номер три, вкоторой обитал Лоханкин, считались людьми
своенравными иизвестны были всему дому частыми скандалами итяжелыми склоками. Квартиру номер три прозвали
даже «Вороньей слободкой». Продолжительная совместная жизнь закалила этих людей, иони не знали страха. Квартирное равновесие поддерживалось блоками между отдель-
147

Илья Ильф и Евгений Петров
ными жильцами. Иногда обитатели «Вороньей слободки»
объединялись все вместе против какого-либо одного квартиранта, иплохо приходилось такому квартиранту. Центростремительная сила сутяжничества подхватывала его, втягивала вканцелярии юрисконсультов, вихрем проносила через
прокуренные судебные коридоры ивталкивала вкамеры товарищеских инародных судов. Идолго еще скитался непокорный квартирант, впоисках правды добираясь до самого
всесоюзного старосты товарища Калинина. Идо самой своей смерти квартирант будет сыпать юридическими словечками, которых понаберется вразных присутственных местах,
будет говорить не «наказывается» а«наказуется», не «поступок», а «деяние». Себя будет называть не «товарищ
Жуков», как положено ему со дня рождения, а«потерпевшая сторона». Ночаще всего исособенным наслаждением
он будет произносить выражение «вчинить иск». Ижизнь
его, которая ипрежде не текла мoлoкoм имедом, станет совсем уже дрянной.
Задолго до семейной драмы Лоханкиных летчик Севрюгов, к несчастию своему проживавший в квартире номер
три, вылетел по срочной командировке Осоавиахима за Полярный круг. Весь мир, волнуясь, следил за полетом Севрюгова. Пропала без вести иностранная экспедиция, шедшая
кполюсу, иСеврюгов должен был ее отыскать. Мир жил надеждой на успешные действия летчика. Переговаривались
радиостанции всех материков, метеорологи предостерегали
отважного Севрюгова от магнитных бурь, коротковолновики наполняли эфир свистом, ипольская газета «Курьер Поранны», близкая кминистерству иностранных дел, уже требовала расширения Польши до границы 1772 года. Целый
месяц Севрюгов летал над ледяной пустыней, игрохот его
моторов был слышен во всем мире.
Наконец Севрюгов совершил то, что совсем сбило столку газету, близкую кпольскому министерству иностранных
148

Золотой телёнок
дел. Он нашел затерянную среди торосов экспедицию,
успел сообщить точное ее местонахождение, но после этого
вдруг исчез сам. При этом известии земной шар переполнился криками. Имя Севрюгова произносилось на трехстах
двадцати языках инаречиях, включая сюда язык чернокожих индейцев, портреты Севрюгова взвериных шкурах появились на каждом свободном листке бумаги. В беседе
спредставителями печати Габриэль д’Аннунцио заявил, что
только что закончил новый роман исейчас же вылетает на
поиски отважного русского. Появился чарльстон «Мне
тепло смоей крошкой на полюсе». И старые московские
халтурщики Услышкин-Вертер, Леонид Трепетовский иБорис Аммиаков, издавна практиковавшие литературный демпинг ивыбрасывавшие на рынок свою продукцию по бросовым ценам, уже писали обозрение под названием: «Авам
не холодно?». Одним словом, наша планета переживала великую сенсацию.
Но еще большую сенсацию вызвало это сообщение
вквартире номер три, находящейся вдоме номер восемь по
Лимонному переулку иизвестной больше под именем «Вороньей слободки».
— Пропал наш квартирант,— радостно говорил отставной дворник Никита Пряхин, суша над примусом валеный
сапог.— Пропал, миленький. Ане летай, не летай! Человек
ходить должен, ане летать. Ходить должен, ходить.
И он переворачивал валенок над стонущим огнем.
— Долетался, желтоглазый,— бормотала бабушка, имени-фамилии которой никто не знал. Жила она на антресолях, над кухней, ихотя вся квартира освещалась электричеством, бабушка жгла у себя наверху керосиновую лампу
с рефлектором. Электричеству она не доверяла. — Вот
икомната освободилась, площадь!
Бабушка первой произнесла слово, которое давно уже
тяжелило сердца обитателей «Вороньей слободки». Оком-
149

Илья Ильф и Евгений Петров
нате пропавшего летчика заговорили все: ибывший горский
князь, аныне трудящийся Востока гражданин Гигиенишвили, иДуня, арендовавшая койку вкомнате тети Паши, исама тетя Паша— торговка и горькая пьяница, иАлександр
Дмитриевич Суховейко — в прошлом камергер двора его
императорского величества, которого вквартире звали просто Митричем, ипрочая квартирная сошка во главе сответственной съемщицей, Люцией Францевной Пферд.
— Что ж, — сказал Митрич, поправляя золотые очки,
когда кухня наполнилась жильцами,— раз товарищ исчез,
надо делить. Я, например, давно имею право на дополнительную площадь.
— Почему жмужчине площадь?— возразила коечница
Дуня.— Надо женщине. Уменя, может, другого такого случая вжизни не будет, чтоб мужчина вдруг пропал.
И долго она еще толклась между собравшимися, приводя различные доводы всвою пользу ичасто произнося слово «мужчина».
Во всяком случае жильцы сходились на том, что комнату
нужно забрать немедленно.
В тот же день мир задрожал от новой сенсации. Смелый
Севрюгов нашелся, Нижний Новгород, Квебек и Рейкьявик услышали позывные Севрюгова. Онсидел сподмятым
шасси на восемьдесят четвертой параллели. Эфир сотрясался от сообщений: «Смелый русский чувствует себя отлично», «Севрюгов шлет рапорт президиуму Осоавиахима!»,
«Чарльз Линдберг считает Севрюгова лучшим летчиком
в мире», «Семь ледоколов вышли на помощь Севрюгову
и обнаруженной им экспедиции». В промежутках между
этими сообщениями газеты печатали только фотографии
каких-то ледяных кромок иберегов. Без конца слышались
слова: «Севрюгов, Нордкап, параллель, Севрюгов, Земля
Франца-Иосифа, Шпицберген, Кингсбей, пимы, горючее,
Севрюгов».
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
