Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Введение в эстетику
.pdf
Введение вэстетику
Итак, то, что безобразно вприроде, часто становится прекрасным вискусстве, причем внутренняя
сущность безобразного, или, выражаясь языком
Тэна, зло, «вредность» его черт, не вредит ценности произведения. Безобразное анэстетического
порядка, т. е. естественного или морального свойства, может получить большую эстетическую, т. е.
художественную ценность.
И обратно, легко доказать, что самое точное
подражание прекрасному вприроде никоим образом не достаточно для того, чтобы сделать произведение искусства прекрасным. Идеалистический
натурализм не правдивее натурализма реалистического. Однако очень редко извлекают из этой мысли правильный вывод: «Прекрасное лицо или
прекрасный пейзаж, которые точно воспроизведены снатуры без всяких изменений, без того, что
извлекает художник из глубины собственного „я“,
вживописи уже не прекрасны. Кр а со т а э т и х
предметов икрасота искусства более
не тождественны»
1
.
Вероятно, всякий согласится стем, что музыка
не имеет, собственно говоря, своего прообраза
в природе. Но можно сказать даже более: есте-
1
A. Tonellé. Fr a g me n t s s u r l’ a r t e t l a p h ilosho-
p hi e, 3-е изд., 1874, стр. 110.
171
Шарль Лало
ственная красота звуков заключается вих чувственной приятности, т. е. вих чистоте или благозвучии.
Скажут ли на этом основании, что симфония тем
прекраснее, чем более консонансов содержит она
всебе или чем большее место она отводит флейтам
игармоничным валторнам, обладающим наиболее
мягким тембром? Равным образом, естественная
красота красок заключается вчистоте, блеске или,
если угодно, по Рёскину, в слиянии их оттенков;
сэтих трех точек зрения ничто не может сравниться споследовательностью красок, даваемых солнечным спектром впризме, тем не менее вней нет ничего художественного.
Эти две великие формы прекрасного, вызывающие наше восхищение, формы одинаково реальные
иодинаково законные, вовсе не совпадают водних
итех же предметах иотнюдь не опираются на одни
ите же принципы.
Некоторые утверждают, что миссия искусства
заключается в воспроизведении и увековечении
прекрасного вприроде; сэтой точки зрения, идеал
искусства заключался бы в том, чтобы искусство
отождествилось скрасотой вприроде иоказывало
на наши чувства то же самое воздействие; иэто, повидимому, самое большее, что можем мы ожидать
от искусства.
172
Введение вэстетику
Но эта мнимая очевидность весьма противоречит фактам. «Прекрасное в природе, — говорит
Кант,— составляют прекрасные вещи; прекрасное
вискусстве— прекрасное воспроизведение вещи
1
Добавим кэтому: «Воспроизведение вещи, которая в природе может быть как прекрасною, так
ибезобразною».
Тёпффер очень мило высмеял сторонников этого
идеалистического натурализма. «По мнению этих
господ,— говорит он,— Дагерр хотя иявляется величайшим художником древних иновых времен, но
все же он стоит ниже изобретателя зеркала... Ибо
ничто, ничто вмире не воспроизводит прекрасное
вприроде вернее, чем большое зеркало парижской
мануфактуры первого сорта. Немецкие зеркала, говорят, придают голубоватый оттенок икривят».
Универсальный принцип, утверждающий, что
прекрасное вискусстве возможно лишь как подражание прекрасному в природе, не что иное, как
«pons asinorum». Пойдем по нему, говорит Тёппфер, чтобы не показаться меньшим ослом, чем
другие, и мы увидим, что в действительности он
дальше мельницы не ведет. Ион рекомендует следующий маленький опыт. «У меня есть прекрас-
.
1
Кант, Критика способности суждения, 1, 248.
173
Шарль Лало
ный Клод Лоррен. Возьмем его ссобой ипойдем
хотя бы на берег моря. Заходит солнце, пляж сверкает, море искрится— как это прекрасно!.. Гляжу
на своего Клода Лоррена — какое безобразие!..
Как! Вы осмеливаетесь, Клод, представить нам это
маленькое, совершенно тусклое небо, которое вы
намазали на своем холсте, как нечто столь же прекрасное, как эта ослепительно-яркая красота природы. Тогда вы лишь жалкий пачкун, несмотря на
то что вы— Клод, несмотря на то что вы— Лоррен. Я видел панорамы и диорамы, отражающие
великолепие этого ослепительного пляжа куда луч-
1
ше, чем ваш холст»
.
Много посредственных картин или статуй отлично передают красоту строения, т. е. естественную красоту существа или предмета, но лишены художественной красоты, хотя ихорошо выполнены
с технической стороны. «Величайшее искусство,
искусство Микеланджело, например, — говорит
Вернон Ли,— часто дает нам тела, красота строения которых омрачена бросающимися вглаза недостатками, не говоря уже о том, что совершенное
развитие членов испособность квыполнению всех
1
R. Töp er, Réflexions etmenuspropos
d’unpeintregenevois, ou Essaisur le beaudansles ar ts. 1848, II, cp. 2, 3., 4. Есть русск. пep.
174
Введение вэстетику
нормальных движений, без которых нет икрасоты
строения тела, весьма часто — гораздо чаще, чем
это можно было бы думать,— приносится вжертву
требованиям линейной иперспективной (spatiale)
композиции. Наоборот, любая выставка ибанальнейшая коллекция дают нам дюжины примеров обратного, т. е. дают возможность легко иубедительно констатировать красоту самой модели, которая
внушила, однако, лишь посредственные и плохие
картины или статуи... Вних отсутствует та перспективная илинейная переработка натуры, цель которой заключается не втом, чтобы предоставить нам
более легкое иболее полное наслаждение красотами самой натуры (форма, краски, движение), но доставить наслаждение совершенно особого рода: его
нельзя определить иначе, как сказав, что оно— наслаждение красотою перспективных и линейных
отношений художественного произведения самого
по себе, помимо всякого соображения опредмете,
1
послужившем моделью для произведения»
.
1
Vernon Lee. Travauxrécentsdel’esthetiqueallema n d e. Revue philosophique, 1902, II стр. 79, сравн. 89.—
L a s ym pa th i e e st hé ti q ue, ibid., 1907, II, стр. 628—9.—
См. еще: E. Véron, L’e s t h e t i q u e, 1878, стр 119, 132.
V.Cherbulez, L’ a r te e t l a n at e i r e, 1892, стр. 64, 71 ислед.
Есть русск. пер. Шербюлье И с к у с с т в о и пр и р о д а,
СПб., 1899.
175
Шарль Лало
Искусство не только не является бесполезным
повторением природы, как слишком часто думают,
но ивоздействует на нас совершенно отличным от
природы образом.
Люди, имеющие дело лишь сприродой изнакомые только с элементарными формами искусства,
вообще умеют ценить лишь то, что велико, полезно, здорово. В самом деле, вне этих желательных
или нормальных форм, природа сама по себе лишена всякой красоты. Для крестьянина «прекрасная
погода» — это «богатая погода», т. е. весною
«прекрасная погода» означает дождь на лугах или
на полях до работы; зимою же это будет означать
мороз, убивающий вредных насекомых ипозволяющий ездить по низким затопляемым местам; наконец, в месяцы жатвы и сбора винограда «прекрасная погода» будет означать солнечный день.
Все знают, что крестьянин называет «прекрасной
свиньей». «Прекрасная равнина для крестьянина
опять-таки значит хорошо содержимое хозяйство,
вкотором даже малейший клочок земли использован, например, для огорода. Покрытая вереском
земля ипустошь, прелестные в глазах художника,
кажутся труженику безобразными ислужат для него воплощением нищеты инеблагодарного труда.
Происходит же это оттого, что он в них видит
176
Введение вэстетику
лишь их «естественную» красоту или «естественное» безобразие.
Подобным же образом «красивая женщина»
вглазах человека толпы ив обыденной речи означает женщину высокого роста, сильную, хорошо
сложенную ипышущую здоровьем; человеку же более тонкого вкуса она может показаться самим
уродством по своему сложению, лицу иинтеллекту.
Понятно, что эти «филистеры» оценят вхудожественном произведении исключительно те качества, которые они высоко ставят ив повседневной
жизни. Как женские фигуры, им нравятся безвкусные слащавые олеографии, как мужские типы —
этюды сдюжих натурщиков. Простонародью нравятся драмы ироманы, переносящие его вмир аристократии, грубо приближенный кего понятиям;
пресыщенная же аристократия охотно предпочитает, подобно аристократии XVIII в., истощенной
светской жизнью, пасторали или, как современная
французская буржуазия, «parvenue», — реализм,
«тривиальность»,— все то, что всилу реакции кажется нормальной издоровой жизнью.
Когда удается освободиться от этой традиционной двусмысленности, то сразу становится ясным,
что красота природы не только не союзник красоты художественной, но часто является даже ее кон-
177
Шарль Лало
курентом ипридатком. Одна красота изгоняет другую. Не только слишком точное подражание или
предмет слишком обыденный по природе своей
оскорбляют эстетическое чувство; но помимо того,
искусство на наших глазах мало-помалу покидает
область природы по мере того, как, при помощи
науки, мы открываем вней все новые красоты, ибо
красоты природы и искусства — различного порядка. В эстетическом отборе, сила которого нисколько не уступает силе естественного отбора, две
красоты не могут сосуществовать, не причиняя
вреда друг другу.
Это одна из главных причин, всилу которых современная наука столь часто казалась противоположностью искусства. Красота познания— красота вприроде— лишь псевдоэстетична. Астрономия открыла нам в жизни неба тысячи чудес,
несравненно более возвышенных иболее будящих
нашу мысль, чем все легенды древних, ребяческие
по сравнению с известными нам истинами. Но
вместе стем искусство совершенно отдалилось от
астрономии. Истина слишком прекрасна (в анэстетическом смысле этого слова) для того, чтобы
нуждаться вдополнении ее красотою (в эстетическом смысле); прикрашивать истину во многих
случаях равносильно оскорблению ее и нас, ибо
178
Введение вэстетику
подлинная ценность истины заключается вином,
вином же заключается иценность нашей научной
мысли.
Небо Птолемея было лишь несчастным, крохотным часовым механизмом, жалким по сравнению
свселенною Ньютона иГершеля. Но воображение
поэтов охотно витало в чувственной музыке его
сфер. Наши сферы стали молчаливыми для нашей
мысли. Наш эфир уже не чистый иимматериальный огонь древних; мы точно знаем, что температура его 273° ниже нуля, аволны его мы измеряем
сточностью внесколько тысячных. Математически
вычисленными триллиардами льё, миллиардами
веков, миллионами колебаний всекунду наше воображение ослеплено более, чем воображение индусов их детскими тысячами кальпа
1
, имевшими
лишь чисто словесный авторитет символов. Чудеса,
которые мы еще чаем от фотосферы, бессмертные
или, может быть, вечные судьбы параболических
комет, незапамятным временем падения которых
через небеса, начало которого относится кмеждумировому периоду, несомненно, измеряется самый
возраст нашей Солнечной системы, кружат голову;наше воображение превращается вничто пред
1
Кальпа виндийской философии— промежуток между
гибелью мира иновым его возникновением.— Примеч. ред.
179
Шарль Лало
реконструированным зрелищем образования гор
ирева доисторических чудовищ, после которых химеры античного Тартара оказываются лишь бессильным инелепым тщеславием.
Научное воображение всегда остается, следовательно, воображением. Иограничено не оно, авоображение поэтов исоздателей мифов, уже не удовлетворяющее нас более. Но воображение ученых
так же лишено эстетического характера, как ирелигиозного. Оно прекраснее других, но имеет дело
сособою красотою: красотою природы, которая не
то же, что красота искусства; с красотой истины,
анэстетичной по своему характеру. Все вымышленные космогонии втысячу раз менее поражают воображение, чем система Лапласа. Но система Лапласа никогда не будет предметом искусства. Как
любовь, согласно анализу Стендаля, чувствует свое
бессилие выразить совершенную красоту любимого существа, так поэт или живописец чувствуют
безоружность своего искусства перед различного
рода красотою, порожденною помимо него ивраждебною ему.
Подобно тому, как история дает ключ кпониманию реалистического натурализма, так история же
выясняет долю кажущейся истины идеалистического натурализма.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]