Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Аномия в России. Причины и проявления. Монография
.pdf
Таблица 1
Причины непосещения школы сельскими детьми школьного
возраста (%)
Причины по словам родителей 1999 г. 2004 г.
Школа далеко, а подвоза нет 2,8 7,1
Нет денег на учебники, одежду, обувь 21,9 32,5
Помогают в личном подсобном хозяйстве 30,3 36,1
Работают по найму, иначе семье не прожить 10,5 15,3
Не хотят учиться 22,9 6,6
Прочие причины 13,6 4,3
В ходе исследований влияния реформы на социальную структуру и состояние культуры в социологии сложилось понятие
общества риска. Это общество в состоянии такого кризиса, при
котором материальные невзгоды ведут к разрушению ценностных ориентаций и нормативных систем — в отличие от солидарных обществ, где общее бедствие сплачивает людей и укрепляет
их дух.
Вот что писали о положении молодежи в российском об ществе риска: «Когда кризис утрачивает свою главную отличительную
черту — периодичность, углубляется и превращается в перманентный процесс и налицо невозможность или неспособность
найти приемлемый выход из него, начинается эскалация неопределенности и постоянное воспроизводство риска. Как свидетельствуют данные социологических исследований, воспроизводство
риска в российском обществе носит именно расширенный характер, что обусловливает его дальнейшую эскалацию. Затрагивая
фундаментальные механизмы общественного воспроизводства,
риск приобретает системный характер, определяя специфические черты общества, называемого обществом риска.
За прошедшие годы ложное представление о неограниченной
свободе как об идеале либерального общества воплотилось в разрушении и расхищении государства и в деформациях правового сознания молодых граждан. А наибольшим адаптивным потенциалом в современных условиях возобладала такая личность,
в направленности которой (структуре потребностей, интересов
111
и ценностей) доминируют потребительские по отношению к обществу мотивы… Приобретая в условиях продолжительного
системного кризиса тотальный, перманентный характер, угрозы и риск проникают в повседневную жизнь все большего числа
молодых людей, слабо контролируются и редко преодолеваются,
усиливая процесс его воспроизводства…
Фундаментальное свойство общества риска — неопределенность и непредсказуемость жизненного пути, самоопределения
и самореализации в большей или меньшей степени всех молодых
людей, что не может не влиять на характер социального развития
молодежи как группы…
Прежде всего, это определяется ограниченными возможностями, предоставляемыми обществом для вертикальной мобильности молодых людей. Осознание ограничений стимулирует
молодых людей к решительным и рисковым действиям, исход которых в условиях нестабильности слабо прогнозируем. Не сумев
реализовать себя в обществе, молодежь становится перед альтернативой: оказаться на обочине жизни или пойти по пути нарушения правовых и нравственных норм…
В целом анализ подтверждает наличие связи между степенью
социальной неопределенности образа жизни молодежи, риском
и характером ее ценностных ориентаций. Неопределенность
жизненной ситуации и необходимость рискованного поведения
деформируют ценности — цели и активизируют ценности —
средства, оказывая влияние на социальное развитие молодого
поколения, как на направленный процесс» [99].
В этой статье дана таблица, которая в более поздней публикации была дополнена данными 2007 года.
Таблица 2
Жизненные позиции российских студентов
(в % к числу опрошенных)
Ответы, выражающие «согласие» 1997 г. 1999 г. 2007 г.
В нашей стране столько неясного, что такому человеку, как я, трудно в ней разобраться
Сегодня кажется, что все в жизни обесценивается 73,5 73,7 80,8
Все живут сегодняшним днем и не заботятся о бу-
дущем
73,4 91,9 83,2
51,4 64,8 79,7
112
Продолжение таблицы 2
Ответы, выражающие «согласие» 1997 г. 1999 г. 2007 г.
Ни в ком нельзя быть уверенным 57 57,8 60,5
Сейчас, когда будущее неясно, вряд ли стоит рожать
детей
40 43,4 55,4
Таким образом, «общество риска» есть общество массовой
аномии в «группах риска».
Вот недавняя оценка состояния молодежи, включающая в себя
социально-психологические факторы: «Для установок значительной части молодежи характерен нормативный релятивизм — готовность молодых людей преступить социальные нормы, если
того потребуют их личные интересы и устремления… Обычно
такая стратегия реализуется вследствие гиперболизации конфликта с окружением, его переноса на социум в целом. При этом
конфликт, который может иметь различные источники, приобретает в сознании субъекта ценностно-ролевой характер и, как
следствие этого, ярко выраженную тенденцию к эскалации» [10].
Эта «смена вех» получила мощную информационную поддержку, а после ликвидации СССР была поддержана и социальной политикой государства. В ответ произошли быстрые сдвиги
в массовом сознании, особенно молодежи: ее установки очень
пластичны.
Предупреждения, сделанные в самом начале реформы, сбывались, причем в худшем варианте. Вот выдержка из доклада
Комитета РФ по делам молодежи «Молодежь России: тенденции
и перспективы» (1993 г.): «Более трех четвертей молодых людей
испытывают чувство неудовлетворенности жизнью. Фиксируется быстрое нарастание (за год в два раза) страха перед будущим.
В структуре конкретных страхов на первом месте страх перед войной на национальной почве, далее идут одиночество, бедность,
болезнь, бандитизм, возможность потерять работу, голод. Страхи
такого рода для российской молодежи являются во многом новыми и потому парализуют волю ее значительной части… На шкале
ценностей значительно снизилось значение ценности человеческой жизни. Существовавшая тенденция на снижение числа са-
113
моубийств прервана. Количество самоубийств резко возросло
2
и будет увеличиваться» [107]
.
Как сказано в том докладе, при опросах среди молодежи, составлявшей 32 млн человек, 6% заявили, что согласны убить человека, если им хорошо заплатят. Конечно, они хорохорились,
отвечая на такой вопрос, — но ведь это 2 млн молодых людей,
допускающих мысль, что они могут это сделать!
В заключение надо вновь подчеркнуть, что аномия не есть
следствие только объективных условий материального бытия
(в частности, резкого массового обеднения и ухудшения условий
жизни детей, подростков и молодежи). Причиной ее является
кооперативное взаимодействие изменения объективных условий
и культурного сдвига, резкой деформации ценностной шкалы.
Вот вывод социологов (2010): «Обобщение полученных данных позволило сделать вывод о том, что в молодежной среде
стали доминировать престижно — потребительские установки
и ориентации. Их преобладание во многих отношениях стало
естественной реакцией молодежи на реализацию стратегии внедрения рыночных (и квазирыночных) принципов в экономику.
В результате в 1990-е годы в сознании значительной части молодежи стал утверждаться когнитивно-ценностный диссонанс,
который проявился в противоречии между личными смысложизненными ориентациями и установками, предлагаемыми нестабильным обществом в качестве универсальных норм поведения» [10].
В социологической литературе описаны и представлены
в динамике все главные типы аномии молодежи, которые систематизировал Мертон — и социальная мимикрия, и девиантное
2
Этот первый доклад был подготовлен под научным руководством И. М. Ильин ского. Он вспоминает: «Это полный текст проекта доклада Правительству
РФ, который был подготовлен Научно-исследовательским центром при Институте молодежи под моим научным руководством и при моем авторском
участии…
На заседании Правительства при обсуждении этого доклада, посвященного
проблемам воспитания молодежи, выступили ныне бывший первый вицепремьер Сосковец, бывший министр обороны Грачев и бывший министр образования Кинелев и оценили доклад как очернительский… Бывший премьер
Черномырдин снял вопрос с обсуждения и запретил бывшему тогда Председателем Комитета по делам молодежи А.В. Шаронову рассылать Доклад на места.
Указание было выполнено» [108].
114
или преступное поведение в борьбе за средства существования,
«ресентимент» (озлобление) и мятеж (ориентация на революционное преобразование господствующей системы социальных
целей).
Больше всего внимания уделяется преступности как радикальной форме аномии. Мы посвятим ей отдельную главу. Однако, пожалуй, еще более массовой, хотя и не такой драматической, формой является ресентимент — пессимизм и озлобление
на общество, совмещение в сознании желания достичь видимого
успеха, предписанного господствующей идеологией, с ненавистью к этому недосягаемому успеху, к наложенным на человека
социальным ограничениям.
Именно здесь некоторые социологи видят риск обретения
большой частью молодежи «негативной идентичности». Сущность ее Д.В. Трубицын излагает так (2010 г.): «В психологии под
негативной идентичностью понимают способ самоутверждения
подростков посредством демонстративного нарушения правил
и норм, отрицательных образцов для подражания, вызывающее
поведение. Сущность негативной идентификации — определение
содержания коллективного «мы» посредством образа Врага, деление мира на «своих» и «чужих», возложение ответственности
за собственные неудачи на коллективного «другого». Признаки
негативной идентичности — рост ксенофобии и агрессии в социальных действиях, упрощение картины мира, рост политической
демагогии, идеологизация общественного сознания, “коллективный цинизм”» [71].
Некоторые авторы считают даже, что эти множественные разделения и расколы ведут к особой консолидации людей в общности — на основе страха и цинизма. Это нечто вроде парадоксальной «солидарности в аномии». Эта концепция негативной
мобилизации изложена в статьях и сборнике Л.Д. Гудкова [72].
В аннотации сказано: «На основе анализа данных мониторинговых исследований сначала ВЦИОМ, а затем Левада–Центра автор
описывает феномен негативной мобилизации. Под ним он понимает механизм интеграции населения на основе процессов роста
диффузного массового раздражения, страха, ненависти, сопровождаемых чувствами общности на основе появления «врага», при
перспективах нежелательного развития событий, чреватого утра-
115
той привычного образа жизни, престижа, авторитета, дохода, статуса, девальвацией групповых ценностей и т. д. Отмечается крайняя неконструктивность и опасность для общества такого типа
консолидации, блокирующей реальные поиски путей выхода из
кризиса. Возникающее в результате негативной мобилизации общественное сознание представляет собой состояние моральной
дезориентированности, неспособности к какой-либо практической оценке, кроме нигилистической: «Чума на оба ваши дома».
Негативная мобилизация провоцирует крайний цинизм, оставляет после себя выжженное ценностное пространство, в пределах которого невозможны никакие смысловые инновации, энту-
3
зиастический подъем или позитивная гратификация»
.
Рассмотрим теперь тот культурный сдвиг, который толкнул
массу людей к типичной аномии обездоленных — пренебрежению установленных правовых и моральных норм.
3
Надо заметить, что Д.В. Трубицын делает такую оговорку : «Н.С. Розов характеризует понятие «негативная идентичность» как метафору, не заменяющую
теорию. Он назвал книгу Л. Гудкова «мизантропической и чересчур прозападной» и в то же время «наиболее эмпирически обоснованным, комплексным
и продуманным взглядом на происходящие в современной России процессы»
[109]. Чересчур прозападный взгляд Л. Гудкова можно потерпеть, для нас важнее эмпирическая обоснованность и продуманность выводов.
116
Глава 7.
Кризис культуры как генератор аномии
Человек создан (преображен из животного) культурой. Первое дело культуры — дать нам знания, умения и мотивы, чтобы
жить в обществе и непрерывно создавать его. Культура дает нам
квалификацию — быть членом общества. Она загоняет нас в рамки норм, дисциплины, как при обучении ребенка и подростка,
а позже рабочего, врача и др. Культура вбивает в нас множество
табу и запретов, подчиняет цензуре.
Во время перестройки и реформы главным объектом идеологического воздействия было культурное ядро советского общества. При достаточной глубине его разрушения терял связность
и волю советский народ, а значит, можно было ликвидировать
СССР, сменить политическую систему, произвести передел собственности и кардинальное перераспределение доходов.
Удар был нанесен столь сильный, что была повреждена культура России в целом, во всех ее элементах и связях. Более того,
были запущены механизмы разрушения культуры, которые вошли в режим самовоспроизводства и даже самоускорения. Поэтому одним из срезов системного кризиса, в который погрузилась
Россия в 1990-е годы, был кризис культуры. Когда культурный
кризис затягивается, общество переживает болезненный период
деградации нравственных и правовых норм (аномию). Выделим
проявления этого кризиса, которые непосредственно воздействуют на нормативную систему общества.
Кризис культуры всегда связан с кризисом ее философских
оснований. В центре любой национальной культуры — ответ на
вопрос «Что есть человек?» Тысячу лет культурное ядро России
покоилось на идее соборной личности. Человек человеку брат!
Общество усложнялось, эта идея изменялась, но ее главный
смысл был очень устойчивым. В нашей культуре был закрыт вход
мальтузианству, отвергающему право на жизнь бедным. И вдруг
культурная элита в конце ХХ века впала в дремучий социалдарвинизм, представив людей животными, ведущими внутривидовую борьбу за существование. Конкуренция — это наше все!
117
Кризис культуры возникает, когда в нее внедряется крупная
идея, находящаяся в непримиримом противоречии с другими
устоями данной культуры — люди теряют ориентиры, путаются в представлениях о добре и зле. И вот, авторитетные деятели
культуры России стали убеждать общество, что «человек человеку
волк», а элита гуманитарной интеллигенции — прямо проповедовать социальный расизм.
Это транслировалось в СМИ, школу и вузы. Внедрение в массовое сознание антропологической модели социал-дарвинизма
велось как специальная программа. В разных вариациях во
множестве сообщений давались клише из Ницше, Спенсера,
Мальтуса такого типа: «Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих «на мели и в нищете», — все это воля мудрого и всеблагого
провидения».
Очень популярен среди интеллигенции был Н.М. Амосов
(в рейтинге он шел третьим после Сахарова и Солженицына).
Он писал о своем кредо: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность
и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества
определяют сильные, эксплуатирующие слабых» [110]. Ему вторили Г.Х. Попов, А.С. Ципко и другие идеологи помельче.
В молодежной прессе самым обычным делом стали заявления
в духе тяжелого социал-дарвинизма. Вот как «Московский комсомолец» излагал сущность человека: «Изгнанный из эдемского
рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных —
фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого
на земле, основывается на естественном отборе, причем на самой
жестокой его форме — отборе внутривидовом. Съешь ближнего!»
А вот высказывание в той же газете одного из первых крупных
бизнесменов Л. Вайнберга (1 мая 1988 г.): «Биологическая наука
дала нам очень необычную цифру: в каждой биологической популяции есть четыре процента активных особей. У зайцев, у медведей. У людей. На западе эти четыре процента — пpедпpиниматели,
которые дают работу и кормят всех остальных. У нас такие особи
тоже всегда были, есть и будут» [111].
118
В советское время к категории высших ценностей, которые
и служат «полицией нравов» для населения, была причислена
социальная справедливость. Авангард идеологов реформы отверг эту ценность, а затем изъял из обихода и само это понятие.
В 1992 году Юлия Латынина свою статью — панегирик рынку назвала «Атавизм социальной справедливости». С возмущением
помянув все известные истории попытки установить справедливый порядок жизни, она привела сентенцию неолибералов:
«Среди всех препятствий, стоящих на пути человечества к рынку,
главное — то, которое Фридрих Хайек красноречиво назвал ата-
визмом социальной справедливости» [112].
Отношение населения к ценности социальной справедливости было все время в сфере внимания реформаторов. Все понимали, что доктрина реформы находилась в глубоком противоречии
с этой ценностью. Приверженность ей блокировалась интенсивной идеологической обработкой. В статье М.М. Назарова, дающей
обзор этой проблемы в 1990-е годы, сказано (1999 г.): «В период
экономических трансформаций радикально — либерального плана в российских средствах массовой информации почти общим
местом стало мнение, что вопросы социальной справедливости
являются не чем иным, как “пережитком социализма”, и что в обществах с рыночной экономикой и либеральной демократией заботам о социальной справедливости места нет. …Подобное “отключение нравственности” (а представления о справедливости
являются одной из важнейших норм) неминуемо ведет к аномии,
к проблематичности существования российской социальной
общности как таковой… Сейчас существуют как бы “две России”:
расходящиеся в разные стороны социальные ветви. Они резко от-
1
личаются поведением, предпочтениями, ориентациями» [113]
.
Конфликт укорененных в культуре ценностей с социальной
реальностью и порождает аномию. Привычная ценностная шкала расщепляется. Уже в 1993 году общая ориентация населения
на справедливость расщепилась на три ветви: «уравнительную»,
1
Выдвигался даже аргумент, что в СССР именно социальные права и гарантии начали превращаться в препятствие для осуществления «маниакальной
цели советского руководства и привилегированных слоев догнать Запад».
При этом многие западные ученые и экономисты предупреждали, что отказ
от принципа социальной справедливости «есть отступление не от советского
социализма, а от современного западного общества» [113].
119
«социал — либеральную» и «либерально-экономическую». Эти
трактовки социальной справедливости соотнесли, грубо, с «коммунистической», «социал-демократической» и «либеральной».
Их доли составили 26, 36 и 25% соответственно.
Эти исследования обнаружили расхождение ценностных систем поколений. М.М. Назаров пишет: «Для достаточно многочисленной группы респондентов характерно рассмотрение социальной справедливости как одной из центральных ценностных
и практических составляющих жизни в советский период. В основе таких трактовок находятся интересы коллектива, группы, государства, а личность рассматривается во взаимосвязи с этими
категориями. Тексты интервью позволяют утверждать, что подобные трактовки справедливости в большей степени присущи
представителям старшего и среднего поколения» [113].
Но в целом социальная справедливость оставалась ключевой ценностью для большинства населения России (хотя уже
сложилась группа респондентов, для которых «было характерно
неприятие феномена справедливости как такового»). В международном исследовании отношения к социальной справедливости был задан вопрос, несет ли правительство ответственность
за справедливое распределение доходов. В США положительный
ответ дали 50% опрошенных, в Нидерландах — 53%, Великобритании — 67, Западной Германии — 71, Эстонии — 76, Чехословакии — 82, Японии — 86, Болгарии — 87, в Словении, Польше,
Венгрии — 88, Восточной Германии и России — 96% [114].
Из множества исследований вытекает поучительный вывод:
идеологическая обработка действует на подсознание даже притом, что вытесняемая или нейтрализуемая ценность как будто
сохраняется в сознании незыблемо. Люди знают, что жить надо
согласно нормам справедливости, но нарушают эти нормы под
давлением обстоятельств.
В.Э. Бойков пишет (2004 г.): «Научный и практический интерес представляют координаты оценок социальной справедливости, которые с точки зрения морали предстают как осознание
людьми общественно необходимого типа отношений. Основная
масса опрошенных (до 80%) считает, что социальная справедливость должна выражаться в таких принципах, как наличие равных шансов на труд, образование, медицинское обслуживание,
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]