Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Аксиологические проблемы современной науки. Учебное пособие
.pdf
131
электронных импульсов от одного к другому) с передачей
содержания информации? Какое влияние на содержание информации
(т.е. на то, что для нас выступает в качестве познания и сознания)
оказывает, с одной стороны, взаимодействие организма посредством
органов чувств с внешним миром, а с другой, взаимодействие между
нейронами, т.е. то, что имеет место внутри когнитивной системы?
Как видно, без ответа на эти вопросы нельзя понять
познавательные процессы. Сами по себе модели, предлагаемые
разработчиками искусственного интеллекта, эмпирические данные и
теоретические идеи когнитивной психологии не дают на них ответа.
Вместе с тем можно сказать, что эти вопросы – лишь новая форма
старых философских проблем: каково взаимоотношение между
мозгом и сознанием (психофизическая проблема), между сознанием и
внешним миром, между миром сущего и миром должного и т.д. Всё
дело однако в том, что новая форма старых вопросов, ставшая
возможной в рамках когнитивной науки, даёт возможность не только
более точной их формулировки, но и нового рода аргументации в
защиту того или иного предлагаемого решения - аргументации,
принимающей во внимание не только вычислительные модели из
области искусственного интеллекта и факты, добытые в когнитивной
психологии, но и то, насколько плодотворными оказываются те или
иные философские идеи в качестве ядра конкретных
исследовательских программ.
В связи с обсуждением вопросов, о которых шла речь, был
предложен ряд философских идей, оказавших значительное влияние
на по следующее развитие когнитивного движения. Вот некоторые из
них.
Прежде всего это сформулированная Х. Патнэмом концепция
функционализма: содержание того или иного психического явления
определяется его отношением к поведению, с одной стороны, и к
другим психическим явлениям, с другой, т.е. выполняемыми им
функциями. У человека психические явления осуществляются при
помощи мозга. Но содержание их от мозга не зависит. Психику
можно уподобить компьютерной программе, а психические явления
вычисляемым функциям. Так как содержание программы отличается
от её воплощения «в железе» (т.е. в том или ином компьютере), те же
самые психические функции могут выполняться (вычисляться) не
только мозгом человека, но и каким-то иными их воплощениями:
например, совершенно иначе устроенными телами инопланетян или
132
же искусственно созданными роботами (тезис о «множественности
реализуемости» психического). Тезис функционализма был
истолкован как опровержение прямой редукции психических явлений
к мозговым процессам и как обоснование независимости
психологических исследований от нейрофизиологии.
Джерри Фодор предложил гипотезу о существовании языка
мысли как способа осуществления мыслительных (и, возможно,
других познавательных) процессов. Мышление не сводится к
оперированию символами того или иного конкретного языка, так как,
во-первых, можно мыслить и помимо конкретного языка, во-вторых,
одна и та же мысль может быть выражена разными разговорными
языками (например, русским, английским, французским и др.). Но
поскольку мышление – это осуществляемое через вычислительные
процедуры оперирование символами, то приходится допустить, что
символы воплощаются в ментальных репрезентациях, а оперирование
ими определяется правилами закодированного в мозгу (и
врождённого) универсального языка мысли.
Дэниэл Деннетт предложил особый способ понимания
интенциональности (т.е. направленности на что-то), которая со
времён Ф. Брентано считалась большинством философов
специфической особенностью психического. Согласно Деннету
интенциональность – это не столько особое состояние когнитивной
системы, сколько способ понимания её деятельности (будет ли это
человек, другое живое существо или робот) – интенциональная
установка (intentional stance). Мы приписываем интенциональность
тем системам, которые в своих действиях обнаруживают
рациональность. Если такая рациональность в действиях не
обнаруживается, мы отказываем таким системам в
интенциональности. В этой связи Деннетт различает физическое (или
органическое) устройство системы, её функциональное назначение и
возможность её понимания посредством понятия интенциональности.
Эти идеи (и ряд других) породили большую дискуссию, которая
во многом определила теоретическое содержание когнитивных
исследований на первом этапе.
Но можно считать, что в 80-ые гг. наступает второй этап в
развитии когнитивной науки, в ряде отношений отличный от первого
как проблематикой, так и идеями. Он был связан с осознанием ряда
трудностей функционалистского подхода к пониманию психики и
познания и с признанием того, что предлагавшиеся вычислительные
133
модели переработки информации являются сильно упрощёнными и
не учитывают ряд важных особенностей работы мозга. Критикуется
тезис о «множественности реализуемости» психических процессов,
ибо реальные (а не мнимые) психические процессы не только
воплощаются в работе нервной системы человека: существенные
особенности первых определяются особенностями второй.
Предлагается серьёзно учитывать эти особенности и в этой связи
внимательно относиться к данным нейронаук. Последние теперь
включаются в когнитивную науку как важная её часть и даже
возникает новая дисциплина – нейрофилософия.
Однако определяющим для развития когнитивной науки на
втором этапе было прежде всего возникновение нового подхода в
компьютерном моделировании процесса переработки информации
человеческим мозгом, подхода, подучившего название
коннекционизма, или параллельно распределённой переработки
информации. Модель коннекционизма или PDP (Parallel Distributed
Processing) противопоставляется классической модели
искусственного интеллекта (или, как её называют «доброму
старомодному искусственному интеллекту» ‒ GOFAI, Good Old
Fashioned Artificial Intelligence), исходившей из последовательной
переработки информации (как это имеет место в обычных
компьютерах) с помощью алгоритмических процедур, применяемых
к символическим структурам в виде ментальных репрезентаций.
Коннекционизм придерживается другого представления,
которое он считает гораздо более соответствующим реальной работе
человеческого мозга. Мозг моделируется как переплетение
многослойных искусственных нейронных сетей. Единицы этих сетей
- отдельные нейроны, которые являются простыми процессорами,
при этом взаимоотношения между ними обладают разной силой
связности (сила связности моделирует действие синапсов,
связывающих в мозгу человека один нейрон с другими). Обработка
информации осуществляется параллельно, т.е. одновременно в
разных пунктах переплетения сетей, и при этом процесс распределён,
т.е. одна индивидуальная связь участвует в хранении разной
информации.
Но тогда возникает вопрос о том, как же следует в этом случае
понимать ментальные репрезентации. Если для сторонников
классического подхода последние были символическими
структурами, подобными структурам языка, то для последователей
134
коннекционизма репрезентации должны быть поняты как активация
некоторого паттерна, который распределён в нейронных сетях (как в
пространстве, так и во времени) и не может быть понят по аналогии с
языком. Гипотеза о существовании языка мысли тем самым
отвергается. Ряд сторонников классического подхода (прежде всего
Дж. Фодор и З. Пылишин) не приняли коннекционистских новаций.
Дискуссия между теми и другими продолжается до сих пор.
Для сторонников коннекционизма появляется проблема, которая
не существовала в случае классического подхода: если переработка
информации осуществляется мозгом параллельно и распределённо,
то как тогда понять существование связности и последовательности
впознании (особенно в мышлении) и единства сознания? Были
предложены разные решения этой проблемы, самым оригинальное из
которых принадлежит Д. Деннетту: понимание сознания не как
некоего состояния, а как конкуренции разных «интерпретативных
структур» и понимание «Я» как условного «центра нарративной
гравитации».
Живое обсуждение идей коннекционизма продолжается до сих
пор. Тем не менее можно говорить о том, что когнитивное движение
вступило в 90-ые гг. в третий этап. Этот этап связан с появлением так
называемого динамического подхода в понимании когнитивных
систем.
Ранее главный упор в исследовании познания как переработки
информации делался на анализе процессов внутри когнитивных
систем, на роли в этой связи ментальных репрезентаций как
носителей вычислительных действий. Внешняя среда
рассматривалась как импульс внутренних процессов и как то, на что
система реагирует в результате осуществления внутренней
деятельности. Подобное понимание рассматривается сегодня
многими исследователями как изоляционизм (отделение когнитивной
системы от внешней среды) и наследие картезианизма – отсюда и
возможность обсуждения в своё время идей «методологического
солипсизма». На современном этапе развития когнитивной науки всё
более популярным становится другой подход к познанию: оно не
сводится к тому, что происходит в мозгу или даже в биологическом
теле, а включает постоянное взаимодействие организма и его
окружения, познающего и мира. При этом выдвигаются идеи о том,
что сама граница между организмом и внешней средой, между
«внутренними» и «внешними» процессами условна. Когнитивную
135
систему следует рассматривать как включающую в качестве своих
необходимых аспектов мозг, тело и внешнее окружение.
Интегратором этой системы является её деятельность. При этом в
случае человека внешнее окружение, входящее в этот «расширенный
субъект», содержит в себе как естественные объекты, так и
культурные артефакты (в том числе язык, миф, науку и т.д.);
соответственно познание и сознание должны быть поняты в рамках
именно этого «расширенного» субъекта, а не индивидуального
организма. Формулируется идея о том, что в ряде случаев
необходимо анализировать коллективные познавательные процессы,
предполагающие взаимодействие нескольких познающих агентов
между собой и с их окружением – как природным, так и культурным.
В этом случае в качестве носителей этих процессов следует
рассматривать соответствующие коллективные организованные
системы.
При этом важно заметить, что в новом подходе речь не идёт об
отказе от идеи ментальных репрезентаций – просто они понимаются
по-новому, принимая во внимание, с одной стороны, результаты
изысканий коннекционистов и, с другой, учитывая тот
принципиальный факт, что репрезентации производны от
взаимодействия организма с окружением. Не идёт речи и об отказе от
понимания когнитивных процессов как вычислительных – просто
вычисления становятся гораздо более сложными, происходящими не
только внутри организма, но и в процессах его взаимодействия с
окружением, при этом внешний мир может рассматриваться как
аналогичный компьютерной памяти.
На становление нового подхода повлияли практические
разработки в области ситуативной робототехники и зрения аниматов.
В теоретическом плане сильным было воздействие известной
«экологической теории восприятия» Дж. Гибсона и неогибсонианцев.
В философском плане признаётся влияние феноменологических идей
М. Мерло-Понти. Ряд исследователей считают, что на третьем этапе
когнитивная наука перешла от парадигмы Декарта к парадигме
Аристотеля. Отечественный исследователь легко заметит серьёзную
перекличку данного подхода с тем пониманием познания и сознания,
который разработан в нашей психологии и философии как
деятельностный и культурно-исторический, включая идею
«расширенного» коллективного субъекта.
Я попробую подвести определённый итог сказанному и сделать
136
некоторые выводы.
Прежде всего «натурализация эпистемологии», включение
философии в когнитивные исследования во взаимодействии с
искусственным интеллектом, когнитивной психологией, когнитивной
лингвистикой, нейронауками не только не элиминировали
традиционные философские проблемы, а даже сделали их более
острыми и выявили их значимость не только для самой философии,
но и для специальных исследований познавательной деятельности.
При этом философские вопросы приобрели новую форму постановки
и обсуждения, а предлагаемые решения оказались способными
генерировать конкретные исследовательские программы.
Развитие когнитивной науки, которое в философском плане
было стимулировано идеями аналитической философии, привело к
необходимости ассимиляции идей, наработанных в других
философских направлениях: в частности, в феноменологии,
культурно-историческом анализе познания и сознания.
Взаимодействие философии с когнитивными исследованиями
оказалось весьма плодотворным как для первой, так и для последних.
Если принять во внимание то важное обстоятельство, что во многом
определяющим фактором современной цивилизации является бурное
развитие новых информационных технологий и переход к
информационному обществу (обществу знаний), то можно полагать,
что развитие когнитивных исследований (которые сегодня
захватывают всё более широкий круг научных дисциплин, включая
когнитивную этологию, когнитивную теорию биологической
эволюции и др.) будет ставить всё новые проблемы, важные и для
философии, и для специального исследования когнитивных
процессов. Когнитивная наука открыла новое поле для философской
деятельности. В обозримой перспективе можно ожидать только его
расширения.
Вместе с тем важно подчеркнуть, что философия, даже в тех её
разделах, которые исследуют познание и сознание, не может быть
понята только как раздел когнитивной науки. Во-первых,
философская проблематика выходит за пределы той, которая
характерна для когнитивной науки в узком смысле слова: в
частности, эпистемология не может уйти от анализа нормативных
проблем, т.е. от пересмотра и переосмысления существующих норм
познавательной деятельности, чем эпистемология исторически всегда
занималась, будучи своеобразной «критикой познания». Во-вторых,
137
анализ познания осуществляется сегодня в эпистемологии также в
социальном плане (социальная эпистемология), а в философии науки
в связи с анализом структуры и динамики развития научного знания,
а также в связи с историей научного знания (историческая философия
науки). Возможно, что в будущем будут установлены связи между
этими способами философского анализа познания и когнитивной
наукой в узком смысле слова. Но это дело будущего.
Скворцов А.А. Мировоззренческие и теоретические основы
этических исследований виртуальности // Искусственный
интеллект: междисциплинарный подход. Под ред.
Д.И. Дубровского и В.А. Лекторского. – М.: ИИнтеЛЛ, 2006.
С. 411 – 422
Одной из самых интересных тем в философии искусственного
интеллекта остается попытка наделения ЭВМ антропологическими
характеристиками. Обычно вопрос о мере разумности машины
ставится приблизительно так: может ли компьютер мыслить
самостоятельно, или он есть лишь послушный инструмент
человеческого мышления? Несомненно, что ответ на этот вопрос
лежит в понимании сущности мышления. Но не только. В
значительно большей степени решение указанной задачи будет
касаться понимания сущности самого человека. Даже если мы
обозначим всю совокупность электронных процессов, происходящих
в компьютере, словом «мышление», то это повлечёт за собой
множество других проблемных ситуаций. Например, в каких именно
параметрах такое мышление повторяет человеческое? А если это всётаки разум, похожий на человеческий, то есть ли основания полагать,
что ЭВМ обладает ещё и субъектом мышления? И что же тогда
представляет собой данный субъект: просто набор металогических
операций, или некий личностный центр, наделённый свободной
волей, задатками ценностного освоения мира, способностью
обучаться и т.д.? Если сравнивать разум ЭВМ и человека, то следует
сначала точно знать сущность качеств, которые считаются
уникальными особенностями личности.
В наше время просвещенческое убеждение в том, что человек
возвышается над всем остальным миром благодаря разуму,
безнадёжно устарело. Благодаря трудам по этологии и зоопсихологии
(К. Лоренц, Н. Тимберген), мы узнали, к каким сложным
138
мыслительным процессам способны животные. А формы группового
поведения и взаимодействия у них в некоторых аспектах могут быть
ещё сложнее человеческих. Философия XX века настаивала на
другом важном различии, которое, впрочем, было очевидно для
любой эпохи. Человека от животного отличает не наличие мышления,
а нравственное сознание. Это убеждение стало настолько очевидным,
что даже закрепилось в языке. «Человечным» мы называем того, кто
добродетелен, а «бесчеловечным», наоборот, того, кто злобный и
жестокий. Для крайних выражений зла часто используется другое
слово ‒ «зверство», хотя звери часто не способны на то, на что
оказался способен «человек разумный». Правда, и здесь не всё так
очевидно. Та же самая этология показала, как животные могут
проявлять чувства сострадания, дружелюбия, любви и ревности. Да и
никто никогда не сомневался, что наши меньшие братья способны к
чувству жалости. Так, B.C. Соловьёв, называя чувство жалости
важнейшим первичным фактом нравственности, отмечает, что её
отсутствие у человека означает нахождение по своему нравственному
развитию «ниже скота». Но, как совершенно очевидно доказала
кантианская традиция в этике, нравственные чувства ещё не означают
наличие моральности. Чувства – материя крайне изменчивая: к комуто я их испытываю, а к кому-то нет. Но нельзя же допускать, что мы
имеем право поступать непорядочно по отношению к человеку, не
вызывающему в нас симпатии. К тому же, какая же заслуга личности
в чувствах, данных нам от природы? Даже Аристотель полагал, что
доброта, в отличие от добродетели, является природным качеством. И
вся античная этика понимала нравственность как руководство
чувствами посредством разума. Кант же отстаивал понимание
моральности как исключительно рациональное усмотрение
необходимости жить согласно моральному закону и поступать только
из уважения к этому закону. Именно данное обстоятельство, по его
мнению, становится ключевым различием между человеком как
природным существом и человеком, как «вещи самой по себе»,
способным осуществлять свободный выбор. Но ещё определённее о
человеке как единственном носителе нравственных ценностей и
существе, способном реализовывать их в мире, высказалась в XX
веке философия феноменологии. Только личность – считает
Н. Гартман – «...может подчиниться идеальной власти ценностей.
Остальное сущее глухо к зову идеального».
Итак, если использовать ещё один знаменитый образ
139
Аристотеля, сущность человечности, т.е. моральность, занимает
пространство между животным и Богом. Какое же место в ней или
рядом с ней занимает искусственный интеллект? Этот вопрос кажется
надуманным и некорректным, но только на первый взгляд.
Действительно, разве кто-то когда-нибудь признавал ЭВМ мерилом
ценностей или считал бы её нравственным существом? Так или
иначе, но искусственный интеллект понимался как инструмент
человеческого мышления, но не заменитель его. Однако
рассматривать искусственный интеллект как изолированное явление,
вне культурного контекста, – неверно. Он является порождением
более широкой, технической реальности. А весь опыт философского
постижения смысла техники показал, что её никак нельзя считать
просто инструментом человеческой деятельности. Так, возможно,
было в традиционном обществе, но в индустриальном техника стала
не только приспособлением, но особой формой действительности,
средой обитания человечества. Отныне она не инструмент жизни, а
сама жизнь. Ещё более интересную мысль в начале XX века,
полемизируя с инструментальным пониманием техники, высказал
О. Шпенглер. Он назвал её «тактикой всей жизни в целом» и
пояснил: «Она представляет собой внутреннюю форму способа
борьбы, который равнозначен самой жизни... Речь идёт не о создании
инструментов-вещей, а о способе обращения с ними; не об оружии, а
о борьбе». Будучи рождённой в недрах рационалистического
мировоззрения, и, став на время торжеством научной картины мира,
техника со временем превратилась в орудие иррационального
стремления жизни к могуществу, мировому господству. Конечно, за
изобретением техники стоят люди и управляют ей тоже люди. Но
дело в том, что эти же люди больше не могут жить без техники. Ни
жить в смысле поддержания уровня достижений современной
цивилизации, ни жить физически. «Творение поднимается на
творца... Властелин мира сделался рабом машины», – подводит итог
Шпенглер. А там, где речь идёт об изменении человеческой жизни,
неизбежно изменяется и ценностный мир. Неслучайно на рубеже XIX
– XX века заговорили о нравственных проблемах техники. Это было
лучшее философское подтверждение того, что техника серьёзно
повлияла на человечность. Правда, единой «этики техники»
нравственная философия создать не смогла. Попытки, несомненно,
предпринимались, например, Фридрихом Юнгером, но такой
стройной системы, как прикладные биомедицинская этика или этика
140
бизнеса не получилось. Так, проблема подчинения личности
правилам машинного производства находилась в поле внимания
хозяйственной этики, появление оружия массового поражения – в
рамках этики войны, деградация окружающей среды под
воздействием техники относилась к проблематике экологической
этики и т.д. Но иначе не могло быть: техника – это новая форма
обитания человека, его повседневная жизнь, а о прикладной этике
жизни как таковой говорить абсурдно.
Похожую эволюцию в отношении ценностного мира, в качестве
важнейшей составляющей техники, испытал и искусственный
интеллект. Во время появления первых ЭВМ никто бы не сказал, что
они могут влиять на моральность. Как сугубо научный проект,
«умные машины» преследовали цель существенно расширить
возможности человеческого мышления, т.е. воспринимались опять же
как инструмент познания. Но уже тогда в идее создания
искусственного разума явственно слышались поэтические мечты об
интеллекте, являющем собой чистую объективность, лишённую
эмоций; об уме, не устающем, не стареющем и, наконец,
бессмертном. Частично этот рационалистический замысел был
воплощён в компьютере. Но жизнь – если пользоваться понятием
О.Шпенглера – не сводимая к чистому мышлению, смогла
приспособить искусственную ментальную реальность для завоевания
новых пространств, для создания иных форм бытия. Совершенный
разум вышел за свои пределы в результате создания виртуальной
реальности. И этот переход стал не просто движением от одного
технического открытия к другому; благодаря ему, была заложена
основа перехода от индустриального типа цивилизации к
информационному, т.е. от технологий накопления информации к
безграничным возможностям её распространения. Исследование
логики такого перехода – отдельная большая тема. Нам же интересен,
в первую очередь, иной аспект произошедшего: создание на базе
ЭВМ виртуальной реальности означало вторжение искусственного
интеллекта из сугубо когнитивной сферы в ценностный мир. После
полувековой истории развития виртуальности сегодня она видится
нам как совершенно нелогичное, часто парадоксальное пространство,
такое же, как сама жизнь. Раньше она выглядела как порождение
техники, теперь она стала самостоятельной формой жизни наряду с
техникой. Более того, дальнейший научно-технический прогресс
невозможен без виртуальности. И крайне затруднительной без неё
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]