Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
Германия, где я жил четыре года), Николаев, где Глазенап был военным
губернатором; наконец, Подольская губерния (мое имение) и
Петербург, где Глазенап и теперь еще [октябрь 1881 года] служит, – это
все такая даль, такие расстояния, что давно уже, лет 15, мы не
видались.
В Ревеле же, наконец, возобновил я старое знакомство с моим
товарищем по Берлину и вместе с ним завел новое с лицом не менее
интересным, как и мой старый товарищ, но крайне подозрительным.
Как-то нечаянно я встречаю в морских купаниях знакомое лицо;
всматриваюсь и узнаю, что это Н[иколай] Ив[анович] Крылов,
профессор римского права в Московском университете.
– Ба, ба, ба! Ты зачем здесь очутился? – спрашиваю я его.
– Да, вот, проездом из Петербурга, хочу попробовать выкупаться в
море. Я чай, вода-то тут у вас холодная, прехолодная? А? – Эта частица
«а» прибавлялась Крыловым к каждому периоду.
– А, вот, рекомендую моего друга, главного врача при морских
купальнях и ваннах, доктора Эренбуша. Познакомьтесь, господа: мой
старый товарищ – профессор Крылов.
– Очень рады.
– Ну что, Эренбуш, сегодня вода в море, – спросил я, подмигнув
Эренбушу, – холодна?
– О, нет! – отвечает Эренбуш, – очень приятная, в самую пору.
Мы раздеваемся и идем купаться. Первый входит в воду Крылов;
но как только окунулся, так сейчас же благим матом назад; трясясь, как
осиновый лист, посинев, Крылов бежит из воды, крича дрожащим
голосом:
– Подлецы-немцы!
Мы хохотали до упаду при этой сцене. Это было так по-русски, и
именно по-московски: «немцы-подлецы – зачем вода холодна!» –
немцы – подлецы, жиды – подлецы, все – подлецы, потому что я глуп,
потому что я неосторожен и легковерен.
Потеха продолжалась целый день потом.
С Крыловым нельзя было не смеяться. Он стал рассказывать нам
свое похождение с генералом Дубельтом
[429]
. Крылов был цензором, и
пришлось им в этот год цензировать какой-то роман, наделавший
много шума. Роман был запрещен главным управлением цензуры, а
Крылов вызван к петербургскому шефу жандармов Орлову. Вот об
этом-то деле и надо было подсунуть представление. Крылов приезжает
в Петербург, разумеется, в самом мрачном настроении духа и является
прежде всего к Дубельту, а затем вместе с Дубельтом отправляются к
Орлову. Время было сырое, холодное, мрачное.
– Проезжая по Исаакиевской площади, мимо монумента Петра
Великого, Дубельт, закутанный в шинель и прижавшись к углу
коляски, как будто про себя, – так рассказывал Крылов, – говорит:
«Вот бы кого надо было высечь, это Петра Великого, за его глупую
выходку: Петербург построить на болоте».
Крылов слушает и думает про себя: «Понимаю, понимаю,
любезный, не надуешь нашего брата, ничего не отвечу».
И еще не раз пробовал Дубельт по дороге возобновить разговор, но
Крылов оставался нем, яко рыба. Приезжают, наконец, к Орлову.
Прием очень любезный.
Дубельт, повертевшись несколько, оставляет Крылова с глазу на
глаз с Орловым.
– Извините, г-н Крылов, – говорит шеф жандармов, – что мы вас
побеспокоили почти понапрасну. Садитесь, сделайте одолжение,
поговорим.
– А я, – повествовал нам Крылов, – стою ни жив, ни мертв, и
думаю себе, что тут делать: не сесть – нельзя, коли приглашает; а сядь
у шефа жандармов, так, пожалуй, еще и высечен будешь. Наконец,
делать нечего, Орлов снова приглашает и указывает на стоящее возле
него кресло. Вот я, – рассказывал Крылов, – потихоньку и осторожно
сажусь себе на самый краешек кресла. Вся душа ушла в пятки. Вот,
вот, так и жду, что у меня под сиденьем подушка опустится и –
известно что…
[430]
И Орлов, верно, заметил, слегка улыбается и
уверяет, что я могу быть совершенно спокоен, что в цензурном
промахе виноват не я. Что уж он мне там говорил, я от страха и
трепета забыл. Слава Богу, однако же, дело тем и кончилось. Черт с
ним, с цензорством! – это не жизнь, а ад.
В этот же день познакомил нас мой приятель Эренбуш и еще с
двумя личностями, оставшимися у меня в памяти. Почему?
Одна из этих личностей, германского происхождения, обязана
горошине тем, что я ее еще помню, хотя другие, более меня
интересующиеся классицизмом и царедворством, вспоминают о
профессоре д-ре Гримме по его, некогда весьма известной у нас,
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
учебно-придворной деятельности. Гримм был учителем вел[икого]
кн[язя] Константина Николаевича, а потом и наследника вел[икого]
кн[язя] Николая Александровича; этот знаток древних языков и
биограф покойной императрицы Александры Федоровны, глухой на
одно ухо от роду (как он сам полагал), приехав с государынею в
Ревель, обратился к доктору Эренбушу, боясь, чтобы не оглохнуть на
другое ухо.
Но как же и Гримм, и все мы были удивлены, когда после
нескольких спринцовок теплою водою из глухого от роду уха
выскочила горошина! А с появлением горошины на свет Гримм тотчас
же вспомнил, как он, еще неразумный ребенок, играя в горох, засадил
себе одну горошину в ухо.
Другая личность, также более или менее патологическая, только в
другом роде, был граф Гуровский, присланный тогда в Ревель из С.Петербурга по распоряжению шефа жандармов, чего мы, однако же,
тогда еще не знали. Гуровский с жадностью, можно сказать, принял
знакомство с нами и, частью на французском, частью на ломаном
русском языке, затянул с нами нескончаемую канитель о могуществе
России, ее богатствах, открытых соплеменником Гуровского
Тенгоборским
[431]
, и т. п.
При этом он утверждал, что правительство наше не должно
допускать слишком интимного сближения русской молодежи с
польскою. Были случаи, впоследствии напомнившие мне это правило
Гуровского.
После диареи слов, продолжавшейся несколько часов сряду, мы
разошлись, и первое, что мне и Крылову пришло в голову, что с
Гуровским нам надо быть осторожным. Одно только нас озадачивало:
как поляк Гуровский, замешанный в революционной пропаганде, мог
сделаться нашим русским пресмыкающимся?
Впоследствии это объяснилось: Гуровский имел родственницу,
чуть ли не сестру, замужем за шталмейстером Фридрихсом, очень
приближенную к государыне императрице Александре Федоровне и
очень ею любимую.
Ревель, вместо или под видом ссылки, послужил Гуровскому
местом службы, да еще какой – основанной на обширной
доверенности к верноподданническим чувствам и патриотизму
служащего. Гуровский, по-свойски, по-польски, позволял себе иногда
зазнаваться.
Мне, например, и Крылову он прямо объявил, что писал уже о нас,
куда следует, в Петербург и очень рад был найти в нас людей вполне
благонадежных.
«Вот шельма-то! – думаю я. – Едва только сам с виселицы
сорвался, а берет уже на себя смелость быть судьею других, ничем не
провинившихся пред правительством».
И что же? К моему удивлению, Гуровский получил предлинное
послание от одного из главных рептилий, в котором, сверх
благодарности Гуровскому, заключались еще отеческие наставления
разного рода. Письмо это Гуровский показывал, и не оставалось
никакого сомнения у меня, что кривой, никогда не скидающий своих
синих очков, польский аристократ-революционер (впоследствии
родственник, если не ошибаюсь, испанской королевской фамилии)
принадлежал, по воле судеб, к классу пресмыкающихся нашего
обширного государства.
А граф Гуровский покончил свое пребывание в Ревеле тем, что
набрал разных вещей в лавках за поручительством Эренбуша и в одно
прекрасное утро без вести исчез.
Потом, как слышно было, этот высокорожденный авантюрист и
рептилия появился в Испании.
В мою последнюю экскурсию в Ревель я вдруг занемог тогда
непонятною еще для меня болезнью.
Однажды, сидя за обедом в Екатеринентале, я вдруг почувствовал
какую-то страшную, никогда не бывалую боль в левой чревной
области. Сначала это была скорее какая-то неловкость при движении
всего тела, чем боль; но потом неприятное чувство делалось все
сильнее и сильнее и превратилось в нестерпимую боль, не
позволявшую мне разогнуться; кое-как я встал из-за стола и в
сопровождении Эренбуша поехал к нему на квартиру; по дороге мы
заехали в заведение ванн, поставили мне сухие банки и положили на
больное место горячие компрессы.
На квартире у Эренбуша я почувствовал тошноту, потом и рвоту;
принял рицинное масло, положил теплую припарку, заснул и встал
совершенно здоровый.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Но по приезде в Дерпт боль по временам стала навещать меня и не
давала мне покоя тем, что я никогда не мог быть уверен, что не
почувствую внезапно боли и не буду принужден бежать домой. Это
мешало моим занятиям месяца два и более, пока я не слег от слабости.
Однажды ночью я просыпаюсь и чувствую, что боль прошла и в то
же самое время показался corpus delicti
[432]
: чрезвычайно острый,
величиною с ячменное зерно, почечный камешек, и, как показал
анализ, чистый оксалат.
Образование его я приписал тогда постоянному употреблению
сквернейшего поддельного французского вина. Воды эмбахской я не
переносил, колодезная расстраивала также мой желудок, к пиву я
никогда не мог привыкнуть и поневоле пил прокислое, дешевое вино.
Не прошло и двух месяцев после моего выздоровления, как
началась другая напасть: это мой прежний кишечный катар, уже
несколько лет оставивший меня в покое.
Оттого ли, что я, опасаясь вина, начал опять пить воду, или же от
патологической связи страданий двух органов – почек и кишечного
канала, только никогда еще поносы не обнаруживались у меня с такою
силою и упорством, как после страдания почек. Я перестал лечиться и
держать диету: ни вина, ни пива, ни водки.
Научные занятия мои продолжались по-прежнему; им суждено
было, однако же, принять другое направление и другие размеры.
Отдаленною тому причиною был случившийся в С.-Петербургской
медико-хирургической академии казус, заставивший ее перевернуться
вверх дном.
Положение этого единственного в С.-Петербурге учебномедицинского высшего учреждения было весьма странное: оно
состояло в ведомстве министерства внутренних дел; президентом его
был главный военно-медицинский инспектор, баронет Виллье, а
главное назначение заключалось преимущественно в приготовлении
военных врачей. Вследствие этого назначения президент академии
Виллье счел даже ненужным учреждение женской и акушерской
клиник.
«Солдаты не беременеют и не родят, – говорил баронет, – и потому
военным врачам нет надобности учиться акушерству на практике».
Все профессоры Медико-хирургической академии были из
воспитанников этой же академии, что, конечно, не могло не
способствовать развитию непотизма
[433]
между профессорами, и, как
это нередко случается, непотизм дошел до таких размеров, что в
профессоры начали избираться исключительно почти малороссы и
семинаристы одной губернии.
За исключением нескольких немногих профессоров, приобретших
себе почетное имя в русской науке, остальная, большая часть ни в
научном, ни в нравственном отношении ничем не опережала золотую
посредственность.
В последнее время, однако же, небольшая немецкая партия
профессоров Медико-хирургической академии, поддерживаемая
немногими русскими, причислила в профессоры терапевтической
клиники заведовавшего морским госпиталем доктора Зейдлица,
ученика Дерптского университета и бывшего ассистента Мойера,
сделавшего себя уже известным в науке весьма дельным описанием
первой холеры в Астрахани, монографией о скорбутном воспалении
околосердечной сумки и приобретшего себе известность в
медицинской петербургской публике своими глубокими
практическими сведениями (Зейдлиц первый в России начал
применять перкуссию и аускультацию в госпитальной и частной
практике).
Но одна, – а я полагаю, и две, и три, – ласточка еще не делает
весны.
Научный и нравственный уровень Петербургской медикохирургической академии в конце 1830-х годов был, очевидно, в упадке.
Надо было потрясающему событию произвести переполох для
того, чтобы произошел потом поворот к лучшему.
Какой-то фармацевт из поляков, провалившийся на экзамене и
приписывавший свою неудачу на экзамене притеснению профессоров,
приняв предварительно яд (а по другой версии – напившись допьяна),
вбежал с ножом (перочинным) в руках в заседание конференции и
нанес рану в живот одному из профессоров
[434]
.
Началось следствие, суд; приговор вышел такого рода: собрать всех
студентов и профессоров Медико-хирургической академии и в их
присутствии прогнать виновного сквозь строй, а академию для
исправления нарушенного порядка передать в руки дежурного
генерала Клейнмихеля.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Вот этот-то генерал, по понятиям тогдашнего времени всемогущий
визирь, и вздумал переделать академию по-своему.
Как ученик и бывший сподвижник Аракчеева, Клейнмихель не
любил откладывать осуществления своих намерений в долгий ящик,
долго умствовать и совещаться.
Несмотря на это, одна мысль в преобразовании академии
Клейнмихелем была весьма здравая. Он непременно захотел внести
новый и прежде неизвестный элемент в состав профессоров академии
и заместить все вакантные и вновь открывающиеся кафедры
профессорами, получившими образование в университетах.
Подсказал ли кто Клейнмихелю эту мысль, или она сама, как
Миневра из головы Юпитера, вышла в полном вооружении из головы
могущественного визиря, – это осталось мне неизвестным. Только в
скором времени в конференцию вместо одного профессора,
получившего университетское образование, явилось целых восемь, и
это я считаю важною заслугою Клейнмихеля.
Без него академия и до сих пор, может быть, считала бы вредным
для себя доступ чужаков в состав конференции.
Но к здравым понятиям такой начальнической головы учебного
учреждения, как Клейнмихель, не могло не присоединиться и
бессмыслие. Клейнмихель объявил, что в самом цветущем состоянии
академия будет находиться тогда под его начальством, когда он сделает
всех студентов казеннокоштными; чтобы ни одного своекоштного не
было в академии. Задавшись этою мыслью, Клейнмихель разослал по
всем семинариям империи приглашение выслать желающих вступить в
академию семинаристов на казенный счет, с тем чтобы они
подвергались при академии пробному экзамену, а которые не выдержат
его, то будут отсылаться, на счет же академии, обратно.
Можно себе представить, из каких элементов состоял этот
материал для казеннокоштных студентов. Все, что только было
плохого в семинариях, монахи и попы сбывали с рук в академию
благодаря казенным прогонам и суточным. Мало этого: когда
начальство академии, как оно дрябло ни было, наконец, убедилось, что
из наплыва семинарской дряни ничего не выйдет, если ее хотя скольконибудь не подготовят к принятию человеческого образа, то решено
было учредить в академии приготовительный класс для обучения
семинарских новобранцев грамматике, арифметике и, если не
ошибаюсь, даже и Закону Божию.
Для такого нового попечителя академии, каким был сделан
Клейнмихель, конечно, нужен был и другой президент. Профессор,
бывший вице-президентом, вышел в отставку; на место его, хотя и с
именем президента (которое носил Виллье), назначен был самим
государем И. Б. Шлегель; а на кафедру хирургии, сделавшуюся
свободною по выходе в отставку профессора Буша, Зейдлиц пригласил
меня.
Я не согласился занять кафедру хирургии без хирургической
клиники, которою заведовал не Буш, а профессор Саломон. Но,
отказываясь, я в то же время предложил новую комбинацию, с
помощью которой я мог бы иметь соответствующую моим желаниям
кафедру в академии. Комбинацию эту я предложил в виде проекта
самому Клейнмихелю.
Я указал в моем проекте на необходимость учреждения при
академии новой кафедры: госпитальной хирургии.
Молодые врачи, говорил я в моем проекте, выходящие из наших
учебных учреждений, почти совсем не имеют практического
медицинского образования, так как наши клиники обязаны давать им
только главные основные понятия о распознавании, ходе и лечении
болезней. Поэтому наши молодые врачи, вступая на службу и делаясь
самостоятельными, при постели больных в больницах, военных
лазаретах и частной практике приходят в весьма затруднительное
положение, не приносят ожидаемой от них пользы и не достигают
цели своего назначения. Имея в виду устранить этот важный пробел в
наших учебно-медицинских учреждениях, я и предлагал, сверх
обыкновенных клиник, учредить еще госпитальные.
Для казеннокоштных воспитанников, поступающих потом на
военную службу, учреждение госпитальной клиники я считал уже
совершенно необходимым.
В С.-Петербургской медико-хирургической академии я видел
возможность тотчас же приступить к этому нововведению, так как при
академии, почти в одной и той же местности, находится 2-й Военносухопутный госпиталь, и оба заведения – и Медико-хирургическая
академия, и 2-й Военно-сухопутный госпиталь – принадлежат одному
и тому же военному ведомству. Весь госпиталь с его 2000 кроватями
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
мог бы, таким образом, обратиться в госпитальные клиники
(терапевтическую, хирургическую, сифилитическую, сыпную etс.).
Проект, как меня известили, был принят Клейнмихелем.
Между тем наступали рождественские вакации, и я решился
воспользоваться ими и отправиться чрез Петербург в Москву
навестить матушку.
Приехав в Петербург, я первым делом отправился на поклон к
новому президенту академии Шлегелю.
Иван Богданович Шлегель был человек немецкого происхождения,
вступивший в русскую военную службу во времена наполеоновских
войн. Когда я был в Риге, то русский военный госпиталь был еще
полон воспоминаниями об энергической деятельности Ивана
Богдановича. В Москве, куда он был переведен из Риги, повторилось
то же самое, и в московских госпиталях он оставил по себе также
хорошую память. Ему бы и оставаться там главным доктором
большого военного госпиталя. Это было истинное призвание Ивана
Богдановича.
Он достиг его, вероятно, по протекции князя Витгенштейна, при
сыновьях которого (Алексее и Николае) он когда-то состоял врачом и
гувернером; Шлегель и привез обоих Витгенштейнов и Тутолмина в
Дерпт, когда мы были студентами профессорского института.
К несчастью для себя, И. Б. Шлегель переменил свое призвание и
попал в военно-учено-учебное болото. Аккуратнейший из самых
аккуратных немцев, плохо говоривший по-русски, И[ван] Б[огданович]
всегда был навытяжку. Как бы рано кто ни приходил к Шлегелю,
всегда находил его в военном вицмундире, застегнутом на все
пуговицы, с Владимиром на шее. В таком наряде и я застал его. Он и
подействовал на меня всего более своею чисто внешнею
оригинальностью, военною выправкою, аккуратною прическою волос,
еще мало поседевших, огромным носом и глазами, более
наблюдавшими, чем говорившими.
Шлегель был довольно сдержан со мною и посоветовал
непременно представиться Клейнмихелю, что я и сделал.
Клейнмихель был очень любезен со мною, уже слишком, что к
нему не шло; сквозь ласковую улыбку на лице, оловянные глаза так и
говорили смотрящему на них: «Ты, мол, смотри, да помни, не
забывайся!»
Клейнмихель пригласил меня к себе в кабинет, посадил и очень
хвалил мой проект. Потом прямо объявил, что все будет сделано;
препятствие может встретиться только в министерстве Уварова,
которое он, Клейнмихель, надеется, однако же, уладить.
Я откланялся, вполне довольный, и поехал к Ив[ану] Тимофеевичу]
Спасскому, в это время весьма доверенному лицу у С. С. Уварова.
От Спасского я узнал, что мои намерения уже известны в
министерстве народного просвещения и что Уваров ни за что на свете
не отпустит меня. Я просил Ив[ана] Тимофеевича содействовать
моему плану, объяснил ему мои главные мотивы и, казалось, довольно
убедил его; но я узнал, что эти убеждения непрочны. Между тем
Спасский, узнав, что я на другой день отправляюсь в Москву,
предложил мне поехать оттуда в Тульскую губернию, в одно имение,
адрес которого он мне сообщит, для операции у одной девочки. Я
согласился; мы уговорились о времени и поездке.
Пробыв в Москве около 9–10 дней, я отправился на сдаточных в
имение, имени помещика теперь не помню наверное: Нацепина,
Еропина или Полуэхтова, которого-то из столбовых; имение
находилось на границах Тульской губернии с Орловскою. После
разных проделок сдаточных ямщиков я к вечеру на другой день въехал
в огромное барское поместье.
Великолепный старинный дворец в огромном парке. В доме, где
мне отвели помещение, было 150 нумеров, в каждом не менее двух
комнат, и одна из них с большущею двуспальною кроватью из
красного дерева, с золотыми украшениями.
Над кроватью – широкая кисейная розово-зеленоватого цвета
палатка; вместо досок в головах и ногах у кровати – по большому
зеркалу.
Пара, ложившаяся в постель, могла созерцать свои телеса в разных
положениях отраженными на зеркальных поверхностях и притом
отсвеченными зеленовато-розовым колером.
Можно представить себе, что творилось во времена оны в этих 150
нумерах, когда съезжались сюда на охоту и на барские оргии разного
рода пары. Теперь, т. е. не теперь, когда пишу, а когда посещал этот
дом, остались только нумера и кровати, но пары уже не съезжались
более.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025