Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
дома. А провалившийся нос у хозяина такого заведения – не приманка,
а потрясающее memento mori
[392]
для посетителей.
Из прекрасного лба вышел прекрасный нос; долго хранился у меня
портрет моего первого и самого удачного носа.
Второй нос, сделанный вскоре после первого, в Риге же, у одной
дамы, был гораздо неудачнее и накрывал дефект только отчасти.
Затем начали следовать оперативные случаи один за другим:
литотомии, вырезывания опухолей, из которых один, вылущение
огромного оплотневшего (стеа-томатического) жировика, произвел
большую сенсацию в городе.
Дама, страдавшая этою опухолью, была многим знакома в городе.
Опухоль росла у нее уже десятки лет, и несколько лет тому назад
один туземный хирург взялся было за операцию, но убоялся бездны
премудрости, возвратился вспять; он остановился с вырезыванием,
перевязал кусок опухоли почти посередине и отрезал перевязанный
кусок.
Мне представилась застарелая болезнь уже в другом виде. У
разжиревшей до громадных размеров женщины опухоль, имевшая
несколько этажей или доль, достигла величины огромной тыквы,
занимая всю ягодную область и промежность правой стороны; но
очевидно было, что нарост шел далеко в таз, между прямою кишкою,
влагалищем и маткою, а старый рубец после недоконченной операции
прикреплял к ней кожу и мышцы. Для новичка это был хороший
пробный камень, и ни одна операция не радовала меня столько, как
эта.
Приступив к ней, я шибко боялся за глубокий рубец, лежавший на
дороге; боялся еще более среднего нароста в глубине в тазу с
брюшиною.
Но все обошлось как нельзя лучше.
Почти половину опухоли, величиною также с добрую тыкву, надо
было вытаскивать из таза. Огромная, глубокая рана зажила еще
задолго до отъезда моего из Риги.
В военном госпитале также не оказывалось оператора. При мне
встретились два случая: один с камнем мочевого пузыря, а другой –
требовавший отнятия бедра в верхней трети. В обоих случаях никто
не решался в госпитале делать операцию, и оба предоставлены были в
мое распоряжение.
Ординаторы госпиталя, познакомившись со мною, стали просить
меня показать им некоторые операции на трупах и прочесть
несколько лекций из хирургической анатомии и оперативной хирургии.
Один из старых ординаторов, немец, кончивший курс в Йене, сделал
мне за мои лекции следующий комплимент, тогда очень польстивший
почему-то моему самолюбию и потому оставшийся у меня в памяти:
– Вы нас научили тому, чего и наши учителя не знали.
В сентябре месяце [1835 года] я собрался, наконец, в дорогу.
Мой добрейший доктор Леви, бывший во все время моего
пребывания в Риге моим гением-хранителем, и теперь не хотел
отпустить меня в дорогу без теплой одежды; вечера уже были очень
прохладны, и он притащил мне свою енотовую шубу, хотя и старую,
но еще довольно благовидную и для ношения в столице, и требовал от
меня, чтобы я ее непременно взял и не обижал его пересылкою назад
из Петербурга.
Уговаривая меня, Леви так горячился и так неосмотрительно
бегал за мною по комнате, что, наконец, зацепился ногою за что-то и
упал, растянувшись предо мною. Это было как-то так и смешно, и
трогательно, что я бросился его поднимать, обнимать, целовать, и
мы расстались оба со слезами на глазах.
Я отправился в Петербург хотя и на почтовых, но не спеша.
Ночевал ночи на станциях и заехал на несколько дней в Дерпт.
Надо было поблагодарить почтеннейшую Екатерину Афанасьевну
Протасову, повидаться с Мойером и с знакомыми.
Первая новость, услышанная мною в Дерпте, была та, что я
покуда остался за штатом и прогулял мое место в Москве. Я узнал,
что попечитель Московского университета, Строганов
[393]
, настоял у
министра об определении на кафедру хирургии в Москве Иноземцева.
Первое впечатление от этой новости было, сколько помню, очень
тяжелое. Недаром же у меня никогда не лежало сердце к моему
товарищу по науке. Недаром в моем дневнике разражался я против
него разного рода жалобами и упреками и вместе с тем завидовал ему.
Это он назначен был разрушить мои мечты и лишить меня, мою
бедную мать и бедных сестер первого счастья в жизни! Сколько
счастья доставляло и им, и мне думать о том дне, когда, наконец, я
явлюсь к ним, чтобы жить вместе и отблагодарить их за все их
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
попечения обо мне в тяжкое время сиротства и нищенства! И вдруг
все надежды, все счастливые мечты, все пошло прахом!
Но чем же тут виноват Иноземцев?
Да разве он не знал моих намерений и надежд? Разве он не слыхал
от меня, что старуха-мать и две сестры ждут меня с нетерпением в
Москву? Разве ему не известно было, что я отвечал на посланный
вопрос в Берлин из Москвы?
Но он не мог устоять против требования и желания Строганова?
Во-первых, это, верно, не так: Иноземцев умел сделать себя
приятным и от природы снабжен был средствами для этой цели;
а во-вторых, разве совесть и долг чести не требовали от товарища,
чтобы он отказался от предлагаемого, если на это предложение имел
гораздо более прав не он, а другой?
И какова заботливость начальства!
Оно само выбирает, само назначает человека, само узнает от
него, что он желает действовать именно в том университете, где он
получил образование и где он был избран для дальнейшего
усовершенствования, и что же: лишь только пришла беда, болезнь,
его забывают и спешат его место заменить другим! Да, этот другой
понравился, имел счастье понравиться его сиятельству; а кто знает,
понравился ли бы еще я? Пожалуй, могло быть и еще хуже – могло
быть, что мне, и здоровому, и прибывшему в Петербург, влиятельный
граф предпочел бы моего товарища.
«Слава Богу, что еще этого не случилось. Ну, пусть будет, что
будет.
Всем управляет слепой случай; утешения искать негде, если не
найдешь его в самом себе. Вот сюда, к себе, и обратись».
Так я рассуждал в то время. Провидения для меня тогда не
существовало. Идеала Богочеловека, поправшего чрез воплощение
юдоль человеческих бедствий, также не существовало.
Оставалось, конечно, одно прибежище – собственное «я». И
хорошо еще, что это «я» было, по милости Божией, недюжинное и не
слишком высокомерное. Оно знало себе меру.
Теперь спешить было некуда. Одно действие на сцене жизни
кончилось, занавес опустился. Отдохнем от испытанных волнений и
подождем терпеливо другого.
Я поместился на квартире старого товарища, всегда
ассистировавшего мне при опытах над животными, помощника
прозектора Шульца.
Мойер в это время был ректором и плохо ладил со студентами.
Они однажды пустили ему за что-то кирпич в окно и сильно
перепугали старушку Екатерину Афанасьевну.
Видно было по всему, что Мойер ждал с нетерпением срока 25летия, чтобы уехать из Дерпта в орловское имение; клиники он по
служебным занятиям ректора не посещал и предоставил почти
всецело своему ассистенту, молодому Струве (потом профессору в
Харькове).
Я принялся посещать ее, и, как нарочно, к этому времени
собрались в клинике четыре интересных случая: мальчик с камнем в
пузыре – редкая птица в Дерпте; огромный саркоматозный полип,
застилавший всю полость носа и зева; скорбутная опухоль
подчелюстной железы, величиною с кулак, и сухая гангрена от обжога
всего предплечья у эпилептика.
Мойер поручил мне распорядиться по моему усмотрению с этими
больными, а сам должен был решиться на литотомию у одного
толстого-претолстого старика-пастора, поместившегося также в
клинике.
Операция шла не лучше той у дерптского богача Шульца, о
которой я уже говорил прежде. Пастор был еще толще Шульца и
кричал беспрестанно: «Wenn ich nur harnen konnte!»
[394]
Горжерет
Скарпы, которым все еще, как и прежде, оперировал Мойер, оказался
слишком коротким для толстой (в целую ладонь) промежности;
побежали во время операции искать другого инструмента – не нашли;
но, наконец, кое-как горжерет прошел-таки в пузырь, и извлечены
были три камня (ураты).
Чрез несколько дней была моя операция (литотомия) у мальчика.
Штраух, мой сожитель в Берлине, приехавший в Дерпт еще до мая
для экзаменов, выдержал уж его и писал теперь диссертацию; он
успел уже рассказать о наших подвигах в Берлине и, между прочим, о
необыкновенной скорости, с которою я делаю литотомию над
трупами. Вследствие этого набралось много зрителей смотреть, как
и как скоро сделаю я литотомию у живого. А я, подражая
знаменитому Грефе и его ассистенту в Берлине Ангельштейну,
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
поручил ассистенту держать наготове каждый инструмент между
пальцами по порядку. Зрители также приготовились, и многие вынули
часы. Раз, два, три – не прошло и двух минут, как камень был
извлечен.
Все, не исключая и Мойера, смотревшего также на мой подвиг,
были видимо изумлены.
– In zwei Minuten, nicht einmal zwei Minuten, das ist wunderbar!
[395]
–
слышалось со всех сторон.
Я делал операцию литотомом (lithotome cache), и именно тем
самым, единственным тогда в Дерпте, который я привез Мойеру из
Москвы. Но быстрота операции зависела не от этого инструмента и
ни от чего другого, как от формы и положения камня в пузыре. Это
был уратофосфат в виде продолговатой сосульки, лежавшей одним
концом прямо в шейке пузыря; камень тотчас же попал всею своею
длиною между щечек щипцов и легко извлекся.
Не менее эффекта для посетителей клиники, уже давно не
видавших никакой серьезной операции, было извлечение громадного
полипа вместе с костями (носовыми раковинами и стеною
верхнечелюстной пазухи) чрез большой разрез носа. Диффенбаха шов
(Insectennaht), наложенный потом на разрезанный нос, был также
новостью.
С этого времени начали почти ежедневно являться в клинику
оперативные случаи, всецело поступавшие в мое распоряжение.
Клиника, по словам студентов, ожила. Чрез несколько дней Мойер
приглашает меня к себе и делает мне нечто, никогда не думанное и не
гаданное мною и потому чрезвычайно меня поразившее.
– Не хотите ли вы, – предлагает мне Мойер, – занять мою
кафедру в Дерпте?
Я остолбенел.
– Да как же это может быть? Да это немыслимо, невозможно! –
или что-то в этаком роде.
– Я хочу только знать, желаете ли вы? – повторяет Мойер.
– Что же, – говорю я, собравшись с духом, – кафедра в Москве для
меня уже потеряна; теперь мне все равно, где я буду профессором.
– Ну, так дело в шляпе. Сегодня я предлагаю вас факультету и
извещу потом министра; а когда узнаю, как он посмотрит на это
дело, то предложение пойдет и в совет, а вы покуда подождите здесь
в Дерпте, а потом поезжайте в Петербург ждать окончательного
решения.
В это время дом Мойера был очень привлекателен для молодого
человека. Две его племянницы (внучки Е. А. Протасовой), Екатерина и
Александра Воейковы, и несколько русских молодых дам, Мария
Николаевна Рейц (урожденная Дирина), Екатерина Николаевна
Березина (моя будущая теща) и др., составляли очень приятное
общество под эгидою почтенной летами, но чрезвычайно любезной,
умной и интересной Екатерины Афанасьевны. Весело было проводить
вечера и послеобеденное время в этом привлекательном обществе.
Являлись и другие русские и некоторые немцы, и время шло как нельзя
лучше.
Я написал о случившемся матушке, стараясь ее утешить; но сам я
не получал ни от кого писем, как будто меня уже и на свете не было.
Поехал, мол, занемог на дороге, да так и сгинул, и концы в воду.
Жалованье, однако же, хотя неаккуратно, а все-таки выдавалось.
Узнаю, наконец, что факультет выбрал меня по предложению
Мойера единогласно в экстраординарные профессоры.
Пришло потом извещение от министра народного просвещения,
что он не имеет ничего против избрания меня на кафедру хирургии в
Дерпте. Надо было теперь отправляться в С.-Петербург,
представиться министру и ждать там окончательного решения об
избрании меня советом университета.
Я сшил себе на заказ в Дерпте какую-то фантастическую теплую
фуражку, с тем намерением, чтобы она служила мне и вместо
подушки.
Это было нечто вроде суконного шара, подбитого ватою на
шелковой подкладке, с длинным и мягким (суконным же) козырьком и
двумя наушниками, так прилаженными, что их можно было ad
libitum
[396]
и опускать вниз на уши, и загибать вверх.
Я распространяюсь об этой шапке потому, что к изобретению ее,
как мне кажется теперь (прежде я, верно, не сознался бы в этом и
самому себе), послужил поводом зеленый картуз, постоянно
красовавшийся на голове Руста и почему-то мне нравившийся;
теперь, когда мне предстояло избрание в профессора руссконемецкого университета, мне казалось, и шапка, подобная картузу
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Руста, будет весьма уместна на моей голове. И цвет этой шапки был
также зеленый.
Впрочем, это только предположение, пожалуй, и не совсем
вероятное; но почему-то мне кажется теперь, что существовало
что-то подобное этому предположению в моем воображении.
Уже был настоящий зимний путь, когда я отправился из Дерпта в
С.-Петербург. В Петербург приехав ночью, я не знал, куда деваться.
Ямщик возил меня по разным заезжим домам и гостиницам часа три,
и нигде не находилось порожнего нумера. Я приходил в отчаяние уже,
как, наконец, не знаю в каком-то захолустье на Петербургской
стороне нашлась одна комната с голою кроватью, прикрытой
рогожей. Я, как вошел в этот притон, так и повалился на кровать, не
раздеваясь, в енотовой шубе Леви и в моей зеленой оригинальной
шапке. Повалился и заснул. На другой день с помощью д-ра Штрауха я
отыскал себе комнату с маленькою прихожею, вверху, в третьем
этаже, в доме Варварина, у Казанского собора. Помещение было
довольно порядочное, но вход с улицы отвратительный: лестница
узкая, грязная, залитая замерзлыми помоями и ночью темная.
Министр Уваров принял меня утром одного у себя в кабинете и не
заставил долго ждать. Он был уж совершенно одет, за исключением
фрака, вместо которого был надет шелковый халат. Время моего
представления министру совпадало с двумя событиями,
составлявшими предмет разговоров и сплетен в Петербурге.
В это время был при смерти болен Шереметев, и по рукам ходили
стихи Пушкина; читая их, всякий узнал в умирающем Лукулле
Шереметева, а в жадном наследнике, крадущем дрова и
накладывающем печати на наследство, – С. С. Уварова.
Второе же событие составляло появление Уварова в доме Фан дер
Флита и основанная на этих посещениях связь с красавицею-дочерью.
Может быть, поэтому, а может быть, и напрасно, мне показался
министр чем-то озабоченным и как бы рассеянным. По крайней мере,
речи его, обращенные ко мне, были несвязны. Не сказав мне ни
полслова о том, почему я, воспитанник Московского университета,
объявивший, по его же требованию, о своем желании иметь
профессуру в Москве, остался за штатом, министр начал хвалить
меня, говоря, что слышал обо мне с разных сторон хорошие отзывы.
Почему же бы, казалось, ему нельзя было несколько повременить и не
отдавать мне назначенного места другому? Потом Уваров начал
бранить студентов Дерптского университета и превозносить
профессоров.
Впоследствии я узнал причину и порицания, и похвалы. Уваров,
поступив на место кн. Ливена, отправился едва ли не прежде всего в
Дерпт, прикинулся другом немцев, говорил, что и университет, и
старая библиотека, и все в Дерпте напоминают ему то незабвенное
время, когда он штудировал классиков в Геттингенском
университете. Вероятно, восхищению его не было бы конца и он с ним
так и уехал бы в С.-Петербург, если бы не приключился ночью того
же дня студенческий скандал, впрочем, весьма невинного содержания.
Уваров остановился в квартире, назначенной для попечителя
(которого еще тогда не было), на рынке. Ночью не спалось министру,
и на рассвете, услышав шум на улице, он вышел на балкон. В то время
проходило по рынку несколько подгулявших на коммерше
[397]
студентов, и двое из них, увидевши стоявшего на балконе господина в
ночной одежде с лорнетом в руке, вынули ключи от дверей своих
квартир, навели их и стали смотреть на балкон чрез кольцо ключа,
заменив им лорнет. Это ужасно не понравилось Уварову,
полагавшему, что его приезд и расточаемые им похвалы должны были
привлечь к нему все сердца Dorpatenser’oв
[398]
.
Вот и причина, почему Уварову не нравились именно студенты.
А теперь вот и причина, почему он так возлюбил профессоров.
Этот рассказ сообщил мне впоследствии (в 1838 году) Мойер.
Астроном Струве, знаменитый не по одним своим наблюдениям и
открытиям в области астрономии, но и своими необыкновенно
чуткими житейскими способностями, хлопотал в начале
министерства Уварова об обсерватории в Пулкове. Надо было во что
бы то ни стало расположить Уварова в свою пользу. Струве
воспользовался для этого приездом министра в Дерпт. Уваров
посетил утром, по приглашению Струве, дерптскую обсерваторию.
Главным делом был, конечно, знаменитый в то время рефрактор
дерптской обсерватории.
– К сожалению, – говорит ему Струве, – все это время стоит
погода плохая, и потому я не осмелился утруждать вас посмотреть в
наш рефрактор ночью; теперь же взглянуть в него можно разве
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
только для того, чтобы составить себе понятие о чрезвычайной
чувствительности инструмента к малейшему движению.
Уваров остановился и смотрит.
– Позвольте, однако же, – говорит, он, – я что-то вижу; мне
кажется, звезду.
– Не может быть, Hohe Exzellenz!
[399]
– восклицает Струве.
– Да, вот посмотрите сами, – возражает Уваров.
Струве в свою очередь смотрит, молчит, еще смотрит и, приняв
изумленный и восторженный вид, громко взывает:
– Позвольте принести вам мое поздравление, Hohe Exzellenz: вы
сделали открытие. Необыкновенно, непостижимо, как это случилось,
что вам суждено было увидеть в первый раз одну из неизвестных еще
неподвижных звезд; отныне она будет включена в список
новооткрытых неподвижных звезд.
И в этот же вечер, в собрании профессоров на ученом вечере, куда
был приглашен и министр, Струве читал о новооткрытой его
высокопревосходительством неподвижной новой звезде.
Не знаю только, окрестил ли ее Струве именем Уварова, как
окрещен этим именем один минерал (уваровик), или новая звезда
осталась безымянною. Уваров, конечно, был на седьмом небе и не
воображал, да и не хотел воображать, что он вовсе не был случайным
открывателем, а звезда была уже прежде подмечена тонким
дипломатическим гением Струве.
После разных прелюдий о необходимости исправления
нравственного быта дерптских студентов, оказавшихся в последнее
время образцами нравственности для других русских студентов,
Уваров ни с того ни с сего обращается ко мне с следующей
напутственной речью: «Знайте, молодой человек, при вступлении
вашем на новое поприще, что министр народного просвещения в
России не я, не Серг[ей] Сем[енович] Уваров, а император Николай
Павлович. Знайте это и помните. До свидания!»
Вот тебе на! Не он, а государь – министр народного просвещения!
Что бы это значило? К чему это он мне такую штуку всучил?
Однако же сидеть сложа руки в С.-Петербурге скучно, а придется
немало сидеть у моря и ждать погоды, и я отправляюсь посещать
петербургские госпитали.
Всего более я слыхал об Обуховской больнице.
Беру ваньку и еду туда.
Вдруг, проезжая по Сенной площади, чувствую, что кто-то меня
хватил преисправно кулаком по голове, то есть по моей шаровидной
зеленой шапке а la Rust. Я был закутан в поднятый воротник
енотовой шубы Леви. Невольно вскрикиваю и оглядываюсь; вижу уже
вдали бегущего по тротуару мастерового парня в затрепанном
халате и без шапки. На бегу, я видел, он, подпрыгивая, делал разные
трели ногами и задевал прохожих. Что же, спрашиваю себя,
заставило этого сорванца ударить по голове, и довольно
внушительно, проезжего незнакомца? А то же самое, я полагаю, что
заставило некогда баронета Виллье погладить ладонью лоснившуюся
на солнце и кругло выпяченную плешь д-ра, статского советника Леви.
Внешний вид, круглость, цвет, блеск и т. п. привлекли и обратили на
себя глаз баронета, а от глаза непроизвольно и бессознательно
перешло рефлективное движение и на руку. А так как «рукам воли не
давай», «oculis, non manibus»
[400]
Лодера и «руки прочь» Гладстона
были неизвестными для баронета правилами нравственного кодекса,
то рука, побуждаемая рефлексом, и дотронулась до соблазнительной
плеши.
То же самое было причиною и нанесенного мне удара кулаком.
Выбежавший из мастерской парень, как вырвавшийся из клетки зверь,
пришед в соприкосновение с мнимою свободою, собственно же
почувствовав на себе действие одной только уличной (и то
петербургской) свободы, заржал, запрыгал и, завидев на бегу
шаровидный зеленый купол на голове проезжего, непроизвольно и
рефлективно сжал кулак и ударил им по куполу. «Не давай воли рукам»
мастеровому, конечно, было так же мало известно, как и баронету.
В Обуховской больнице я радушно был встречен ординаторами,
особливо же бывшими студентами Дерптского университета. Из них
доктор Гете, уже довольно известный практик того времени,
занимавшийся в хирургическом отделении госпиталя, сблизился со
мною, познакомил меня с главным доктором Карлом Антоновичем
Майером (семитического происхождения), а потом и с главным
консультантом госпиталя Н. Ф. Арендтом.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025