Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
Шлемм был не только превосходным техником по анатомии, но и
отлично оперировал на трупах. На живом он никогда не оперировал,
вероятно, следуя галлеровскому: «Ne nocerem veritus»
[332]
. Ровный,
всегда спокойный и положительный, Шлемм был очень любим. Можно
бы было его расцеловать за его спокойное и приветливое: «Sehen Sie
wohl», которым он начинал каждую речь. «Sehen Sie wohl, meine
Herren»
[333]
, – еще и теперь приятно звучит в моем воспоминании.
Я, несмотря на близкое знакомство с Шлеммом и проводя с ним
ежедневно по нескольку часов, никогда не видал его взволнованным и
сердитым.
Я удивился однажды, с какою неподражаемою флегмою отделал
он молодого щелкопера, сына довольно зажиточного торговца вином,
приехавшего к Шлемму с письмом от отца из провинции. Шлемм
прочитал письмо и, нисколько не стесняясь, преспокойно дал
следующий ответ: «Sehen Sie wohl, то, о чем просит ваш отец, я
готов исполнить. Он просит, чтобы я допустил вас к слушанию моих
лекций без гонорара и сверх того попросил еще и моих товарищей,
чтобы они дозволили вам слушать у них курсы безденежно. Хорошо, я
согласен, но в таком случае попрошу и вашего батюшку, чтобы он мне
отпускал вино из своего магазина даром, а сверх того попросил бы и
своих товарищей отпускать даром».
Шлемм и Мюллер работали в одном и том же здании (старом
анатомическом театре), никуда не годном, впоследствии замененном
новым анатомическим театром, под дирекциею моего приятеля
Рейхердта. Я часто видал там Мюллера и окружавшую его плеяду:
Генле, Свана и других.
Курс физиологии у Мюллера мне не удалось выслушать: часы
совпадали с клиниками, а я не хотел пожертвовать ни одною.
Впрочем, необходимо бы было посетить преимущественно те лекции,
на которых Мюллер демонстрировал на животных (преимущественно
на лягушках) и под микроскопом; все другое можно было прочесть
потом в его физиологии.
Из его опытов над лягушками всего более наделал в то время шума
опыт, подтверждавший несомненно открытые Ш. Беля различные
функции двух нервных корней (переднего и заднего). По мнению
Мюллера, никакой опыт над теплокровными животными (раз это
делали до него и другие) не может так ясно показать две различные
функции (чувствительную и двигательную) спинных нервных корней,
как опыт над лягушкою. Действительно, до Мюллера, по крайней мере
в Германии, никто не верил положительно в знаменитое открытие
Ш. Беля.
Мюллер был весьма расчетлив на своих лекциях: он никого не
допускал посещать их, не внеся гонорара (весьма значительного по
тогдашнему времени), и, читая лекцию, зорко следил за каждым
входящим в аудиторию. Однажды он вдруг встает с кафедры и,
подошед к только что вошедшему посетителю, громко спрашивает
его: «А имеете входной билет? Покажите!» Билета не оказалось, и
посетитель должен был ретироваться, а служитель у входа,
отбиравший билеты, был удален.
Физиономии Шлемма и Мюллера означали, с первого же взгляда на
них, два различных характера: луна и солнце. Круглое, широкое,
спокойное лицо Шлемма смотрело на вас полною луною. Лицо
Иог[анна] Мюллера поражало вас своим классическим профилем,
высоким челом и двумя межбровными бороздами, придававшими его
взгляду суровый вид и делавшими несколько суровым проницательный
взгляд его выразительных глаз. Как на солнце, неловко было новичку
смотреть прямо в лицо на Мюллера.
Клиники Руста в Charitй считались тогда молодыми немецкими
врачами едва ли не самыми образцовыми в целой Германии. И
действительно, Руст был в известном смысле наиболее реалист
между врачами тогдашнего времени. Он хотел основать свою
диагностику исключительно на одних объективных признаках болезни
и потому требовал в своей клинике от практикантов прежде
расспроса больного об анализе и субъективных признаках,
исследования того, что можно видеть и осязать собственными
чувствами. Принцип превосходный. Расспросы и рассказы больного,
особливо необразованного, нередко служат вместо раскрытия
истины к ее затемнению. Но медицина, не говоря уже о временах
Руста, и до сих пор не владеет еще таким запасом надежных
физических или органических, т. е. объективных, признаков, на
которые можно было бы положиться, не прибегая к расспросам
больного и не полагая их в основу распознавания. И вот Руст, в своей
самонадеянности, при малом запасе верных физических признаков
болезней, поневоле допускал целую кучу мечтательных.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Не имея по тогдашнему состоянию патологической анатомии
прочной органической почвы под ногами, Руст ввел в диагностику
весьма сомнительные признаки и различия болезней по дискразиям
[334]
и помесям дискразий. «Rheumatischer, arthritischer, skrofulцser
Natur»
[335]
– эти эпитеты постоянно слышались при определении
болезней в клинике Руста. Мало этого: Руст из привязанности к
своему принципу – pro majore (non Dei, sed Rustii) gloria
[336]
прибегал в
своей клинике к шарлатанству. Его ординаторы (Stabsarzte) доносили
ему до клинической лекции о свойстве болезней вновь поступивших
больных, а он диагностировал потом перед слушателями, как будто
бы по одним объективным признакам, и попадал иногда впросак.
Однажды ординатор Руста доложил ему о поступлении двух больных
в Charitй: одного с переломом ключицы, а другого с онемением плеча
от удара молнией. Вывели обоих их в аудиторию.
– Что это такое? – спрашивает Руст у практиканта, показывая
на одного из больных, придерживающего локоть одной руки другой.
Практикант хочет исследовать.
– Не надо тут исследовать! – восклицает Руст. – Тут с первого
же взгляда, par distance
[337]
, можно верно определить, в чем дело.
Все напрягли внимание, слушают и смотрят.
– Это перелом ключицы, несомненно, – утверждает Руст, – это
видно из положения тела…
В это время тихо подходит к нему его ординатор и что-то
шепчет ему на ухо.
– Гм… гм… – спохватился Руст. – Да! Вот это тот больной,
другой, а этот парализован от удара молнией.
Если бы в то время было дозволено посещение больных
слушателями в самих палатах Charitй, то, верно, диагностические
промахи всплывали бы гораздо чаще наружу, а то учреждено было
так, что вновь поступившего больного присылали в клиническую
аудиторию: здесь определяли болезнь, назначали лечение, потом
уносили больного, и о нем – ни слуху ни духу. Но, несмотря на эти
предосторожности, случалось все-таки не очень редко, что язва,
определенная Рустом по всем правилам его знаменитой гелкологии
(Helcologie)
[338]
, т. е. по всем объективным признакам, как несомненно
артритическая (ulcus arthriticum), из расспросов больного оказывалась
без всяких других признаков артритизма. Это не мешало, однако же,
признавать такую язву и лечить ее как артритическую на том
основании, что другие припадки подагры могут появиться
впоследствии.
Ходит, между прочим, еще один забавный qui pro quo
[339]
из
рустовской клиники, вероятно, выдуманный (e bene trovato)
[340]
.
Сын Руста, молодой докторант, ограниченный до глупости,
записанный в практиканты, получил для определения болезни вновь
поступившего в Charitй старика, страдавшего большою
кровоточивою (вероятно, варикозною) язвою на ноге.
По рустовской гелкологии, такая язва непременно должна была
быть геморроидальною; между тем молодой Руст ломает себе
голову; старый Руст хочет вывести сына из затруднения и помогает
ему в диагнозе разными намеками. Ничто не помогает. Наконец,
старый Руст говорит сыну:
– Да вспомни, чем твой отец так часто страдал в жизни; по его
обычной болезни назови и эту язву на ноге.
– Ulcus syphiliticum!
[341]
– вдруг выпалил сынок.
– Schafskopf!
[342]
– пробормотал отец и вызвал другого
практиканта. Несмотря на все эти недостатки, Рустов способ
диагноза был в то время так привлекателен своею кажущеюся
положительностью и точностью, что принят был и другими
клиницистами. Я и сам, признаюсь, в первые годы моей клинической
деятельности в Дерпте держался этого способа и увлекал им
молодежь. И теперь, когда объективизм в медицине сделался гораздо
точнее и надежнее, предварительный диагноз по одним объективным
признакам, до расспроса больного, я считаю более надежным; никому,
однако же, из молодых врачей не посоветую основываться на этом
одном предварительном распознавании болезни, считая необходимым
после расспроса и рассказов больного снова повторить свой
объективный диагноз, нередко после этих расспросов требующий еще
и нового расследования.
Руст в помощники себе в Charitй выбрал Диффенбаха и поручил
ему оперативную часть. Едва ли когда сам Руст был хорошим
оператором; может быть, он был смелым, но ему недоставало ни
ловкости, ни анатомических сведений. В мое время он уже не
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
оперировал; только однажды как-то, в отсутствие Диффенбаха, он
взял нож в руки для операции большой ущемленной грыжи.
– Я вам покажу, – сказал он слушателям, – как старик Руст
оперирует, – и махнул смело ножом по грыжевому мешку.
Предполагал ли он омертвение уже кишки и хотел ли вскрыть ее
вместе с грыжевым мешком, – не знаю; этого не знал никто, смотря
на всю процедуру издали; но факт тот, что вслед за смелым
рустовским надрезом со свистом вылетели ветры и ручьем полились
испражнения. О больном, по обыкновению, не было потом ни слуху ни
духу.
Диффенбах, в то время еще не рассорившийся с Рустом, шел в
гору. Его пластические операции приобрели ему уже тогда славу и
имя. И действительно, это был гений-самородок для пластических
операций.
Изобретательность Диффенбаха в этой хирургической
специальности была беспредельная.
Каждая из его пластических операций отличалась чем-нибудь
новым, импровизированным. И это необыкновенное искусство при
весьма ограниченных научных сведениях, при полном незнании
анатомии и физиологии! Кроме пластических операций, Диффенбах
хорошо и счастливо делал грыжесечения; но прочие операции
выходили у него не мастерски сделанными. Рассказывали, что
Диффенбах приобрел большую ловкость в сшивании ран, быв долго
так называемым фликером (Fliecker
[343]
) при студенческих дуэлях в
Кенигсберге; также он практиковал и в берейторской школе.
Диффенбах отлично ездил верхом.
С виду это был приземистый, широкоплечий мужчина, лет 40, с
умным, красивым лицом, высоким лбом, римским носом, небольшими,
из глубины смотревшими умными глазами, но очень тонким и слабым,
не соответствующим широко сложенной груди голосом. Privatissimum
Диффенбаха, стоившее дорого (четыре больших фридрихсдора с
каждого из семи-восьми слушателей), было мне только тем полезно,
что доставило мне случай видеть несколько замечательных (и тогда
еще новых) пластических операций; а все другое, излагавшееся нам
Диффенбахом на этом privatissimum, не стоило и выеденного яйца. Он
показал несколько своих пластических операций на трупе, мямля по
обыкновению и выпуская из горла нам, и то неохотно, одно слово за
другим; в ораторы он не годился. Его надо было видеть как
оператора-специалиста, но не слушать, что он говорит.
С Грефе, а потом и с Рустом, Диффенбах был на ножах.
С Грефе потому, что это был человек совершенно другой масти, а
с Рустом потому, что тот не давал ему хода в Charitй; да к тому еще
на консультации у барона фон Альтенштейна, болевшего
карбункулом, Руст (сам) переменил, без всяких объяснений с другими
врачами, способ лечения, сказав Диффенбаху, как бы в извинение своей
неучтивости: «Sie sind doch meine Leute»
[344]
, на что Диффенбах
заметил: «Ich bin kein Leibeigener»
[345]
.
После ссоры Диффенбах при нас ругал иногда Charitй на чем свет
стоит.
– Das ist eine Mordgrube!
[346]
– и он был прав.
Charitй во все время нашего пребывания было резервуаром
госпитальной нечисти (госпитального антонова огня) и гнойного
заражения.
Да и долго спустя после того, в 1864 году, при посещении клиники
профессора Юнгкена в Charitй, госпитальная нечисть не исчезла;
Jungken для предохранения от нее прижигал еще свежие раны после
операций раскаленным железом. При мне после извлечения большого
секвестра
[347]
из бедренной кости он прижег все дупло, из
предосторожности, раскаленным железом.
И самому Русту немало тогда доставалось от Диффенбаха. Он не
женировался
[348]
насмехаться над Рустом во всеуслышание, где
только мог.
Наружность Руста действительно немногих располагала в его
пользу. Это был старый подагрик, приземистый, низенький ростом, с
седыми длинными и густыми волосами, резко отделявшимися на
красном, как пион, фоне широкого, грубого лица; глаза только не
потеряли своего блеска и умно и бойко смотрели из-под седых
нависших бровей и сверху надвинутых на них больших серебряных
очков; голову прикрывал зеленый суконный картуз, в котором Руст
сидел и в клинической аудитории. На ногах – нередко плисовые сапоги,
под ногами – всегда коврик.
Немудрено, что такая оригинальная наружность подвергалась
едким сарказмам неприятелей. Диффенбах на одном многолюдном
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
вечере, где много говорилось о старине, на рассказ одного профессора
о том, что еще не очень давно старый Мурзинна называл Руста
«Gelbschnabel»
[349]
, Диффенбах заметил, что гораздо приличнее было
бы для Руста название «Blauschnabel»
[350]
.
Не один Диффенбах, впрочем, выбирал Руста предметом
насмешек. Сам наследный принц, любивший Руста и пожаловавший
его в свои лейб-медики, издал на него презабавную карикатуру, долго
выставлявшуюся в окнах магазинов Под Липами.
Руст был защитником карантинной системы во время холеры и
возбудил этим против себя все народонаселение. Вот поэтому-то
случаю и явилась карикатура, изображающая большого воробья с
физиономиею Руста, запертого в клетку с надписью: «Passer rusticus.
Der gemeine Landsperling»
[351]
.
Вся острота – в словах rusticus и Sperling. Landsperre – это
карантинная система.
Диффенбах во время нашего пребывания в Берлине ездил в Париж
и там дебютировал в клинике Лисфранка, перед парижскою
аудиториею, со своею блефаропластикою (искусственное образование
нижнего века). Возвратясь, видимо, польщенный хорошим приемом у
французов, он рассказывал нам, как любезен был с ним Лисфранк,
Амюсса
[352]
и др., как вся аудитория рукоплескала ему за сделанную им
еще не виданную нигде операцию.
Зато Диффенбаху очень не понравились Вельпо
[353]
и англичане.
– Вельпо, – сказывал нам Диффенбах, – это какой-то аnatomicus
chirurgicus. – По мнению Диффенбаха, это была самая плохая
рекомендация для хирурга. – А англичане – это настоящие
бифштексы.
– Вообразите, – говорил Диффенбах, – старый Астлей Купер,
проезжавший чрез Париж, полагал, что я французский доктор из
госпиталя St. Louis; так он и отнесся ко мне, никогда прежде ничего
не слыхав обо мне.
Вельпо не остался, впрочем, в долгу у Диффенбаха. Когда я
посетил его в 1837 году, в бытность мою в Париже, Вельпо так
отнесся о берлинском гении:
– Знакомы ли вы с значением нашего слова: gascon
[354]
и gasconade?
– Знаю.
– Ну, так mr. Diffenbach показался мне gascon’oм, а его разные
подвиги – гасконадами. – В этом замечании Вельпо нельзя не признать
значительную долю правды.
Проф[ессор] Юнгкен, окулист и клиницист Charitй, принадлежал
также к сторонникам Руста; таким он остался, если не ошибаюсь,
до конца. Это был настоящий и чистокровный доктринер. Он
представлял и своим ученикам, и, как я полагаю, самому себе
современное учение, т. е. до чего дошел Руст и он сам, чем-то
законченным, не подлежащим сомнению; прогресс мог быть только в
том же самом направлении. Так, по крайней мере, выходило из его
клинических лекций. Ни малейшего скептицизма не допускалось. Все
было ясно и точно, как дважды два – четыре. Глазные бленнореи
[355]
должны были лечиться только одним противовоспалительным
способом.
Разбирая однажды перед нами случай сильнейшей глазной
бленнореи, Юнгкен, назначив свое обыкновенное лечение – пиявки и
ледяные примочки, с необыкновенною самонадеянностью объявил нам:
«Ich breche den Stab ьber den Kopf desjenigen Arztes, der nicht im Stande
ist eine solche Blennorrhц zu kurieren!»
[356]
Через три дня оба глаза
оказались пропавшими от изъязвления роговой оболочки, и Юнгкен,
стоя возле постели несчастного слепца, молча пожимал только
плечами. Но Юнгкен был честный и добросовестный врач, он не скрыл
от нас этого несчастного случая, хотя и мог бы, как другие, легко это
сделать.
Национальность Грефе едва ли можно было определить по его
наружности; она свидетельствовала настолько же о немецком,
насколько и о славянском происхождении. Противники Грефе
распускали даже слух и о семитском его происхождении.
Несомненно только, это признавал и сам Грефе, что он был родом
из Польши и там провел свою молодость.
Гораздо характернее физиономии была прическа Грефе – unicum в
своем роде: длинные, почти черные, с проседью, волосы гладко на
гладко зачесывались и примазывались справа налево и закрывали
значительную часть лба, чуть не до густых черных бровей. Круглому,
полному лицу эта прическа сообщала какой-то странный, похожий на
куклу, вид.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Отличительною чертою Грефе была изысканная учтивость со
всеми. К слушателям он обращался не иначе, как с эпитетом: «Meine
hochgeschatzte, meine verehrte Herren»
[357]
; к больным из низших
классов: «Mein liebster Freund»
[358]
.
Но когда делалось что-нибудь не по нем, то он легко выходил из
себя. Видно было, что учтивость и кажущаяся невозмутимость были
искусственные.
Человек был хорошо выдержан. И в этом, и во всем остальном
Грефе был полный контраст с Рустом; недаром и жили они как кошка
с собакой. Причесанный, как прилизанный, всегда элегантно одетый
или затянутый в синий мундир с толстыми эполетами, Грефе входил
тихо и, семеня ногами, походкою табетиков, в аудиторию,
раскланивался во все стороны и, обводя всю аудиторию глазами,
начинал петь: «Meine hochgeschatzte Herren».
Руст являлся в своем старом зеленом картузе, с висевшими из-под
него по плечам растрепанными седыми волосами, с тростью,
которою не выпускал из рук, и жестикулировал ею во все время
лекций.
– А это что за опухоль? А это что за краснота? – спрашивал
Руст, указывая издали своею палкою на больное место пациента.
Вместо сладкопения и деликатного обращения являлись на сцену:
«Donnerwetter, sind Sie toll!» etc
[359]
.
В клинику Руста все шли, чтобы слышать оракульское изречение
врача-оригинала. Про операции, делавшиеся в Charitй, самые
неопытные студенты говорили, что там надо учиться, как не делать
операции. И Руст имел более самых фанатических приверженцев
между молодыми врачами и слушателями.
В клинику Грефе ходили, чтобы видеть истинного маэстро,
виртуоза-оператора. Операции удивляли всех ловкостью,
аккуратностью, чистотою и необыкновенною скоростью
производства. Ассистенты Грефе, и именно главный, д-р
Ангельштейн, уже пожилой и опытный практик (он имел и в городе
значительную практику), знали наизусть все требования и все
хирургические замашки и привычки своего знаменитого маэстро.
У Ангельштейна везде были натыканы инструменты Грефе, ему
не надо было говорить: «Сделай то или другое», во время операции все
делалось само собою, без слов и разговоров. Грефе для каждой
операции повыдумывал много разных инструментов, теперь уже
почти забытых, но во времена оны расхваленных и всегда
употреблявшихся самим изобретателем. Он только сам и умел
владеть ими. В клинике Грефе было в особенности то хорошо, что
практиканты все могли следить за больными и оперированными и
сами допускались к производству операций, но не иначе, как по способу
Грефе и инструментами его изобретения.
Мне как практиканту досталось также сделать три операции:
вырезать два липома и вылущить большой палец руки из сустава.
Грефе был доволен, но он не знал, что все эти операции я сделал бы
вдесятеро лучше, если бы не делал их неуклюжими и мне
несподручными инструментами.
Грефе был, без сомнения, от природы ловок и сноровист; иначе,
без всякого знания анатомии, без упражнений над трупами, которые
Грефе считал совершенно неподходящими к операциям на живых, как
мог бы он сделаться истинным виртуозом хирургии?
Между тем пальцы его – мясистые, закругленные и короткие –
вовсе не свидетельствовали об особенной ловкости.
Ежегодно, в день рождения Грефе, его слушатели и практиканты,
большею частью иностранцы, делали складчину, покупали кубок или
другую какую вещь с приличною надписью и подносили своему
маэстро.
Это был едва ли не единственный способ изъявления
признательности и уважения наставнику. Более задушевным
сочувствием своих, и именно туземных, учеников маэстро не
пользовался. Он задавал обыкновенно банкет в день своего рождения,
на котором он угощал своих гостей разными деликатесами и винами,
а гости угощали его льстивыми тостами, называя его «Unser
deutscher Dupuytren»
[360]
и т. п.
После одного такого банкета Грефе позвал меня в кабинет, где,
оставшись наедине со мною, спросил: не знаком ли мне один окулист в
С.-Петербурге, приобретший такую знаменитость, что его
император Николай рекомендует настоятельно королю для
наследного ганноверского принца? Надо знать, что во время
пребывания Николая Павловича в Берлине туда приехал для
консультации и лечения глазной болезни наследный ганноверский
принц. Грефе как лейб-медик или лейб-хирург прусского короля
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025