Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
Steinschnitt mit einem Stock machen»
[285]
. Это передали Мойеру, но
добряк Мойер не рассердился и смеялся от души; а Шульц выздоровел.
Особенно Мойер стал бояться вырезывания наростов; и когда, не
помню по какому случаю, я предлагал ему сделать такую операцию,
Мойер сказал мне:
– Послушайте, я вам расскажу, что случилось однажды с Рустом.
Когда я был, – продолжал Мойер, – в Вене у Руста, приехав туда от
Скарпы из Италии, Руст показал мне в госпитале одного больного с
опухолью под коленом (в подколенной яме). «А что бы тут сделал
старик Скарпа?» – спросил у меня Руст. Я, исследовав опухоль,
ответил, что старик Скарпа в этом случае предложил бы больному
ампутацию. «А я вырежу опухоль», – сказал мне Руст. Подлипалы и
подпевалы Руста уговаривали его показать прыть пред учеником
Скарпы; и Руст, ассистируемый этими прихвостнями, начал делать
операцию тут же, в моем присутствии. Нарост оказывается
сросшимся с костью, кровь брызжет струею со всех сторон;
ассистенты, со страху, один за другим расходятся. Я помогаю
оторопевшему Русту перевязывать артерию в глубине; больной
истекает кровью. Тогда Руст говорит мне: «Этих подлецов мне не
надо бы было слушать – они первые же и разбежались; а вы
отсоветовали мне и все-таки меня не кинули; я этого никогда не
забуду».
Занимаясь диссертациею, я вел в Дерпте приятную жизнь: днем –
в клинике и в анатомическом театре, где делал мои опыты над
животными, вечером – в кругу нескольких новых знакомых из немцев;
я узнавал много нового о студенческой жизни и ее обычаях.
Верно, нигде в России того времени не жилось так привольно, как
в Дерпте. Главным начальством города был ректор университета.
Старик полицеймейстер Яссенский с десятком оборванных
казаков на тощих лошаденках, которых студенты при нарушении
общественного порядка удерживали на месте, цепляясь за хвосты, –
полицеймейстер, говорю, этот держал себя как подчиненный перед
ректором; жандармский полковник встречался только в обществах за
карточным столом. Университет, профессора и студенты
господствовали. Студенты по временам, пользуясь своим
положением, терроризировали общество и особливо общество
бюргеров, известных у студентов под именем «кнотов».
Ни одно собрание в мещанском клубе не обходилось без какогонибудь смешного скандала. Особливо отличались скандальными
выходками студентов маскарады в этих клубах. Впускались только
замаскированные; и вот один студент является в красных сапогах, с
длинною палочкою красного сургуча во рту, пучком перьев на самой
задней части тела и на голове; когда члены клуба не хотят его
пустить, то он поднимает шум, врывается в залу и объявляет, что
он замаскирован в аиста.
Другой (теперь известный генерал) дошел до того, что является в
бюргерский маскарад в костюме Адама, прикрытом черным домино,
и, став перед кружком дам в позу, прехладнокровно открывает полы
домино; дамы вскрикивают, разбегаются; сзади стоящие мужчины,
ничего не видя, кроме черного домино, не понимают в чем дело;
наконец, догадываются, и будущий генерал изгоняется mit Pomp
heraus
[286]
.
Особливую знаменитость приобрели между студентами несколько
проказников и оригиналов. Так, Анке, потом профессор фармакологии
Московского университета и декан медицинского факультета,
славился своими остротами и проказами. Уже одна наружность
делала его оригинальным. Чрезвычайно подвижная и вместе с тем
старческая, несколько смахивающая на обезьянью физиономия, какаято юркость и скорость движений и неистощимый юмор придавали
всем проказам и остротам Анке оригинальный характер.
Помню, например, такого рода проказу. Жил-был в Дерпте
университетский берейтор
[287]
Дау, а у него был сын, видный парень,
хорошо объезжавший лошадей, но непозволительно глупый. Чтобы
характеризовать его глупость, стоит рассказать только такого
рода пассаж. Дау услыхал однажды, что студент по имени Фрей,
влюбившийся в одну девушку, сделал ей предложение в таком виде:
«Willst du Frei werden, oder frei bleiben?»
[288]
Это очень понравилось
Дау, и он, по совету Анке, написал и своей возлюбленной: «Willst du Day
werden, oder Day bleiben?»
Вот между этим-то смертным и Анке вспыхивает война,
разумеется, придуманная самим же Анке. Подговоренные товарищи
убеждают Дау, что он не должен сносить обиды такого проходимца,
как Анке, и должен непременно с ним стреляться, если хочет
остаться благородным человеком. Наконец, Дау решается на
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
пистолетную дуэль, отдавшись совершенно в распоряжение
подговоренных секундантов. Дау, как обиженный, должен стрелять
первый. Пистолет его, конечно, зарядили не пулею. Дау стреляет.
Анке падает и кричит, что он тяжело ранен. Друзья подбегают,
раздевают. О, чудо! Прострелен боковой карман в штанах; в кармане
– табакерка Анке с табаком, в табакерке – пуля. Дау так и ахнул от
радости, что так счастливо и так метко выстрелил.
В другом роде оригинал между старыми студентами в Дерпте, но
так же, как и Анке, неудобозабываемый, был Жако, или Иоко,
Кизерицкий. Студенческий тип, представлявшийся Кизерицким, уже
вымер давно. Даже и в то время этот тип встречался только на
сцене. Помню, в Берлине, в одной немецкой пьесе, известный актер
Шнейдер (фаворит государя Николая Павловича) неподражаемо
изобразил этот тип.
В длинных ботфортах (Kanonenstiefel)
[289]
со шпорами, в крагене
(студенческий плащ), в студенческой корпорационной шапке на
маковке, с длинным чубуком в зубах, студент-романтик
прохаживается журавлиным шагом по сцене и декламирует каким-то
замогильным голосом из Шекспира: «Sein oder nicht sein»
[290]
.
Иоко Кизерицкий был в этом роде. Это был студенческий Дон
Кихот, хотя и не высокий ростом, как Дон Кихот, но так же, как он,
истощенный, сухой, всегда серьезный и нахмуренный, в крагене,
ботфортах, шапочке на маковке; Кизерицкий таял только пред
дамами, сочинял им стихи и однажды издал целую книжку своих
стихотворений с посвящением: «Rosen und Lilien, gewidmet von
Kieseritzky»
[291]
.
Иоко являлся всегда в трауре на улицах в дни кончины Вашингтона
и Боливара. На вопрос, по ком это надел траур, Иоко принимал
величественную позу, возводил глаза к небу и торжественно
провозглашал: «Сегодня день кончины великого сына свободы!»
В то время в Дерпте не существовал еще пятилетний срок для
окончания курса наук в университете, и я застал еще многих так
называемых bemooste Haupter
[292]
– сиречь мхом обросших голов. Мне
показывали одного, сын крестника которого оканчивал уже курс, а
крестный папенька отца все еще числился между студентами.
Другого я знал, предобрейшую душу и вовсе не глупого человека,
вступившего в университет года за четыре до нашего прибытия в
Дерпт и уехавшего с кучкою детей; он держал уже у меня экзамен на
лекаря, когда я поступил на профессорскую кафедру в Дерпте. Между
старыми студентами пользовался также известностью и спецификШульц. Никогда я не видел человека более похожего на птицу, как
Шульца-специфика: длинный, заостренный нос, узкий череп, короткое
туловище, длинная шея, длиннейшие, как шесты, ноги, походка
журавлиная, студенческий костюм.
– Шульц! Сколько вам лет? – был постоянный вопрос знакомых и
незнакомых.
– Тридцать два года, если не считать четыре года, проведенные в
приготовлении пилюль и порошков, – был постоянный ответ Шульцаспецифика.
Бедненький, сидел, сидел, ходил, ходил по лекциям в университет,
да так и не кончил курса; чрез двадцать с лишком лет я встретил его
учителем немецкого языка в одной школе киевского учебного округа.
Свободная провинциальная жизнь того времени и корпоративное
устройство дерптского студенчества придавали ему особое значение.
И университетское начальство, и городское общество сознавали это
значение и в своих отношениях к студенчеству держали себя весьма
осторожно, соблюдали деликатность в обращении с студентами и не
допускали ни малейших экивоков в отношении к чести и достоинству
студенчества.
Даже трактирщики и купцы не позволяли себе большой
требовательности в уплате долгов, опасаясь студенческой анафемы
– Verschiess’a
[293]
. Вероятно, незнакомый хорошо с тем настроением
или просто слишком понадеявшись на свою наглость, Фаддей
Булгарин попал однажды в большой просак. Булгарин владел возле
самого города мызою (дачею) Карловом, и проживал там по целым
месяцам с своею женою и знаменитою «тантою». Я нередко
встречал его у Мойера. Булгарин старался всюду проникнуть и со
всеми познакомиться, фраппируя
[294]
каждого своею развязностью,
походившею на наглость. Во время годовой ярмарки он ходил по
лавкам заезжих петербургских и московских купцов, и когда они не
уступали в цене, то грозил им во всеуслышание, что разругает их в
«Северной пчеле».
Сошедшись в первый раз (это было в моем присутствии) с какими-
то немцами, он уверял их, что то, что русскому здорово, немцу –
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
смерть, и в доказательство приводил пример, как один объевшийся
солдат удивил немцев в Лейпциге. Все думали, что он помрет,
объевшись, и все рты разинули от удивления, когда он в их же
присутствии испражнился в количестве, по объему и весу никем из
присутствовавших невиданном и неслыханном.
Словом, Фаддей Венедиктович и в Дерпте не скрывал своего
таланта. Однажды, за приглашенным обедом у помещика Липгардта,
в присутствии многих гостей и между прочими одного студента,
Булгарин, подгуляв, начал подсмеиваться над профессорами и
университетскими порядками. Студент передал потом этот
разговор, конфузивший его за обедом, своим товарищам. Поднялась
буря в стакане воды. Начались корпоративные совещания о том, как
защитить поруганное публично Фаддеем достоинство университета
и студенчества. Порешили преподнести Булгарину в Карлове кошачий
концерт. С лишком 600 студентов с горшками, плошками, тазами и
разною посудою потянулись процессиею из города в Карлово,
выстроились перед домом и, прежде чем начать концерт, послали
депутатов к Булгарину с объяснением всего дела и требованием,
чтобы он во избежание неприятностей кошачьего концерта вышел к
студентам и извинился в своем поступке. Булгарин, как и следовало
ожидать от него, не на шутку струсил, но, чтобы уже не совсем
замарать польский гонор, вышел к студентам с трубкою в руках и
начал говорить, не снимая шапки, не поздоровавшись. «Mьtze herunter!
Шапку долой!» – послышалось из толпы.
Булгарин снял шапку, отложил трубку в сторону и стал
извиняться, уверяя и клянясь, что он никакого намерения не имел
унизить достоинство высокоуважаемого им Дерптского
университета и студенчества.
Тем дело и кончилось; студенты разошлись, но по дороге
встретили еще экипаж Липгардта, окружили его и тоже
потребовали объяснения, которое и было дано с полною готовностью.
Начальство университета, т. е. ректор (в то время Паррот),
зная, что Булгарин и жандармский полковник не смолчат, тотчас
собрал сениоров
[295]
корпораций, потребовал объяснений, оказавшихся
вожаками и распорядителями посадил в карцер, и все дело уладилось
без дальнейших последствий.
Да, корпоративное устройство студенчества – важное дело в
отношении порядка и благочиния. В этом я достаточно убедился в
бытность мою в Дерпте учащимся и профессором. С
неорганизованною, беспорядочною и разношерстною толпою молодых
людей ничего не поделаешь. По-моему, просто безумие со стороны
начальников разглагольствовать с собравшеюся толпою студентов.
Это значит ввести и себя, и молодежь в беду, без всякой пользы для
общего дела.
Учреждение корпораций в наших русских университетах по
образцу Дерптского, конечно, немыслимо. В Дерпте, как и в
германских университетах, корпоративное дело есть дело
традиционное. А у нас нет для него почвы. Но, тем не менее, пока в
наших университетах не придумают учредить, тем или другим
способом, студенческого представительства, правильно
организованного, университетское начальство пусть не
рассчитывает на свое влияние и воздействие на учащуюся молодежь.
Тогда ничего не остается иного, как начальство университета,
профессора, ректоры сами по себе, а студенты сами по себе, а для
порядка и благочиния – городская полиция. Это неминуемо. Но
нравственно-научное значение университета многое утратит. А мы,
старые студенты, именно дорожим теми воспоминаниями, которые
по прошествии целых 50 лет все еще связывают нас с прошлым
университетским житьем-бытьем. А воспоминания эти дороги
именно потому, что они не были бы для нас такими, если бы мы не
чувствовали могучего и живучего влияния университета на весь наш
внутренний быт, на все человеческое в нас.
Университеты наши перестают теперь быть университетами в
прежнем (и, я полагаю, настоящем) значении этого слова, сбитые с
толку политическим сумбуром. Но в 1820-х и даже в начале 1830-х
годов студенчество в Германии и в самом Дерпте не было чуждо
политических тенденций. Правда, тенденции того времени не были
такие разрушительные и радикальные, как современные.
Tugendbund
[296]
, прельщавший и увлекавший студентов, был
нравственным и национальным призванием к прогрессу. Однако же
после Зандовского убийства
[297]
германские власти не на шутку
всполошились, и корпорация студентов – Burschenschaft – была сильно
скомпрометирована. Эта корпорация была строго настрого
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
запрещена и в Дерпте; существовала, однако же, довольно явно. Все
эти политические теории между студентами того времени,
потребовавшие множества арестов, заключений в тюрьмах и даже
крепостях, не уничтожили корпораций и не препятствовали им
существовать. Правительство убедилось, что занятие корпораций
своими студенческими нуждами, потребностями и злобою дня не
только не было опасно, но даже отвлекало брожение умов и
приковывало их к интересам дня и действительности.
Я полагаю, что и в наше время, если бы кому-нибудь из
излюбленных ученых людей удалось при учреждении студенческого
представительства положить в основание его вопиющие интересы,
нужды и заботы студенческой, труженической жизни и этим внести
в представительство практическую, жизненную деятельность, то
большинство учащихся перестало бы бесноваться и бить лбом в
стену, теряя безвозвратно и непроизводительно для себя самое
золотое время жизни.
Во время пребывания моего в Дерпте я сделал две поездки: одну в
Ревель, другую в Москву.
Поездка в Ревель с товарищами Шиховским и Котельниковым. Для
чего? А так, здорово живешь. Вздумали и поехали!
Было летнее, вакационное время и предпоследний год нашего
пребывания в Дерпте. Случились также, и это главное, как-то
случайно лишние деньги.
Наняли Planwagen, т. е. длинную телегу, крытую парусиною, с
входом и выходом сбоку. В Ревеле посмотрели на море, на
Катериненталь, несколько раз выкупались в море и познакомились со
следующими оригинальными личностями.
Во-первых, с учителем русского языка Бюргером, бывшим
студентом Московского университета, приобретшим себе громкую,
и, увы! печальную известность у ревельцев своим эффектным
переходом из протестантства в православие. Это случилось под
благодетельным влиянием Магницкого, проживавшего тогда (в
изгнании) в Ревеле.
– Бюргер, – рассказывали нам ревельские немцы, – шел по улице в
сопровождении толпы в православную церковь, надел на себя какуюто белую сорочицу, привязал на шею себе веревку, плевал на запад и т.
п. – Весь церемониал выкопали откуда-то из-под спуда времен.
Во-вторых, познакомились у Бюргера с другим русским же
учителем, из семинаристов, женившимся с год тому назад на
молоденькой, 15-летней немочке, до того же еще наивной, что после
свадьбы она не хотела ложиться спать с мужем, а потом до того
погрузилась в наслаждение медового месяца, что муж чуть не
помешался.
Это любопытное происшествие сообщил нам в первый же день
нашего знакомства сам супруг.
В-третьих, нас пригласили непременно посетить собрание
редкостей какого-то стародавнего аптекаря, прославившегося в
Ревеле своими археологическими познаниями. Чего только не собрал в
своем музее этот знаменитый ревельский археолог! Тут были, между
древностями, и чучела животных, и анатомические препараты. Но
всего интереснее показалась мне бутылка с невскою водою от
петербургского наводнения 1824 года.
В-четвертых, мы узнали или увидали и нескольких немецких,
ревельских, оригиналов. Один из них, например, замечателен был тем,
что носил для поддержания животной теплоты длинный кусок
фланели только на спине, основываясь на том, что и у свиней щетина
растет преимущественно на хребте, а не на брюхе.
Другой, вероятно, одержимый галлюцинацией органа осязания,
впрочем, совершенно здоровый и светский человек, преследовал
постоянно у себя вшей на теле. Иногда он вскакивал со стула, бежал к
окну и встряхивался на улице. Ему казалось, что вши гурьбою, без
зазрения совести, ползают по нем.
Весьма интересною личностью в Ревеле оказался также доктор
Винклер (и отец, и сын). Сын Винклера, тогда еще молодой человек,
был уже оригинален – в отца. Таким он остался и на целую жизнь.
Он всегда вслух рассуждал сам с собою, не стесняясь
присутствием своих пациентов. Расспросив пациента о его болезни,
доктор, к изумлению всех и каждого, начинал вслух рассуждать с
собою о способе лечения. «Что же я должен вам прописать? –
рассуждает доктор вслух. – Если я вам дам теперь, примерно,
камфору, то, пожалуй, беду наживу; а если пропишу, напротив,
каломель, то, может статься, еще и хуже будет. А? Не так ли, как
вы думаете? Подождем-ка лучше, или постойте, попробуем-ка вот
это средство, старинное; отец очень любил его».
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Пациенты знали особенности своего врача, любили, уважали его –
Винклер был действительно тип честнейшего и добросовестнейшего
врача, – доверяли и охотно лечились у него.
Весьма замечательна одна мистическая черта в жизни доктора
или, вернее, всей его фамилии.
И отец, и особливо сын, считали огонь неприязненною для них
стихиею. И старик, если я не ошибаюсь, и дед умерли от огня; но
особливо огня боялся сын-доктор. Я помню, с каким душевным
волнением он строил себе дом в Ревеле; первым делом считал он
поставить на своем доме, скорее домике, громовые отводы; но,
поспешив поставить их несколько, он не успел соединить их с землею,
а тем временем поднялась гроза. Мой Винклер был вне себя от ужаса,
ожидая ежеминутно разрушения своего дома; все, однако же,
обошлось на этот раз благополучно. Но Винклеру готовилось другое,
более сердечное горе. От простуды или чего другого Винклер
почувствовал себя нездоровым и лег в постель, а на другой же день
пригласил к себе на совещание приятеля д-ра Эренбуша (от него я и
узнал эту историю).
– Друг! – обратился больной Винклер к Эренбушу. – Со мною
происходит что-то неладное, неестественное. – Эти слова были
сказаны таинственно, шепотом.
– Ну, что еще такое? Дай пульс! Пульс ничего, спокойный, жара
нет; что же тут неестественного?
– Да не то. Слушай. Вот уже вторую ночь сряду я вижу во сне
дьявола, и не только ночью, а и днем; лишь закрою глаза, он тотчас
же мне представляется.
– Да какой же он, дьявол-то твой? – спрашивает Эренбуш.
– Ну, черная, страшная фигура, сидит в огне; но, главное, что
меня тревожит, это то, что дьявол держит у себя на коленях моего
младшего ребенка.
Эта галлюцинация длилась еще несколько дней, потом прошла.
Винклер начал выезжать и уже, казалось, забыл случившееся. И вдруг
– ужасное событие. Ребенок Винклера, виденный им на коленях у
дьявола, обжегся, сидя у топившейся печки, насмерть; на нем
загорелась рубашка, и он прожил после ожога только несколько часов.
Возвращаясь из Ревеля в Дерпт, наш возница заехал по дороге в
корчму. Не успел он войти в корчму, как мы услыхали русскую
площадную ругань, крик и гвалт. Раскрасневшийся извозчик, видим,
бежит к нам опрометью, а за ним гонится какой-то пьяный, босой и
оборванный стрекулист; он подбегает к нам, бормочет что-то
несвязное и начинает ругать и нас [площадно].
– Да знаешь ли, – кричали мы, сидя в планвагене, – с кем ты
имеешь дело?
– С жидами, – отвечает стрекулист и снова принимается за
ругань.
– В полицию его представить, связать! Хозяин, давай сюда
веревок! Ты видишь, он лезет на драку. Это беспаспортный
прощелыга, а может, и вор.
– Как! Я – беспаспортный прощелыга! А вот вам, читайте, коль
умеете. Знайте-ка, кто я! – И вслед за этим к нам в планваген летит
смятый и скомканный диплом Московского университета на звание
действительного студента.
Мы узнаем земляка и бывшего сотоварища по университету,
казенного студента, отправленного потом в Эстляндию уездным
учителем. Он был из семинаристов и спился на дешевой и крепкой
картофельной немецкой водке. После этого открытия буян тотчас
же стих, залился слезами и побежал в корчму за водкою для угощения
земляков. Но мы поспешили уехать, не дожидаясь угощения.
Такая печальная участь ожидала в то время почти каждого
казенного учителя русского языка в прибалтийских провинциях.
Потом, когда я был профессором в Дерпте, ко мне не раз являлись
за пособием бедствующие русские учителя, без сапог и без задних ног.
Причина этого нерадостного явления была та, что университетское
начальство высылало в прибалтийские провинции поскребки. Кто из
казеннокоштных плохо учился, кутил или пил горькую, и только из
сострадания помилован, кое-как окончив курс, тот посылался
учителем в Эстляндию или Лифляндию; а тут, незнакомый ни с
языком, ни с обычаями, не принятый нигде в обществе сверстников,
подвергаемый насмешкам и злым шуткам от мальчиков-учеников,
видавших его не раз пьяным, злосчастный педагог окончательно
спивался и бедствовал. Кроме позора русскому имени, русские учителя
того времени ничего не вносили в край, и русская грамота оставалась
в немецких и остзейских школах девственницею.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025