Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
часто; но все это делалось так себе, для очищения совести. Никто не
заботился о результатах. Между тем аудитории были битком
набиты и у таких профессоров, у которых и слушать было нечего, и
нечему научиться. Проказ было довольно, но чисто студенческих.
Болтать, даже и в самых стенах университета, можно было вдоволь,
о чем угодно, и вкривь, и вкось. Шпионов и наушников не водилось;
университетской полиции не существовало; даже и педелей
[161]
не
было; я в первый раз с ними познакомился в Дерпте. Городская
полиция не имела права распоряжаться с студентами и
провинившихся должна была доставлять в университет. Мундиров
еще не существовало. О каких-нибудь демонстрациях никогда никто
не слыхал. А надо заметить, что это было время тайных обществ и
недовольства; все грызли зубы на Аракчеева; запрещенные цензурою
вещи ходили по рукам, читались студентами с жадностью и во
всеуслышание; чего-то смутно ожидали.
Правда, общественная жизнь того времени не была еще, как
теперь, взбаламученным морем. О меньшей братии не было еще
толков. Культурный слой заботился только о себе и смотрел вверх, а
не вниз. Буржуазия еще стояла на пьедестале. Но разве все это не
было для нас гораздо натуральнее и проще? Тогда, как и теперь, всем
известно было, что в сущности, что бы там ни говорилось, всякий
заботится исключительно о себе; но тогда люди были, должно быть,
откровеннее и, заботясь о себе, не толковали о меньшей братии и не
поступали так, как будто бы из кожи лезут для других. Всесветное
горе, Weltschmerz, не волновало еще умы людей и не было модным
занятием тех, кому нечего было делать. Правда, и тогда знали, что
во времена оны Сын Человеческий скорбел этим горем не для Себя; но
знали также, что то был Единый, Непогрешимый, Безгрешный,
имевший власть отпускать и грехи других; а потому, считая
самоотвержение и бескорыстное служение общему благу не делом во
грехе рожденных сынов человеческих, подозрительно смотрели на
вожаков и агентов вспомоществования всесветному горю.
Конечно, молодежь, как самый чувствительный к веяниям времени
барометр, всегда обнаруживает заметнее признаки небывалых
стремлений; так, немудрено, что современная молодежь при
появлении на свет новых социальных учений тотчас же изъявила
готовность донкихотствовать и окунаться в взбаламученное море.
Я убежден, однако же, что, не тяготей над нашими студентами
с 1826 года, целых тридцать лет, систематический гнет
попечительств, инспекторов и т. п., молодежь встретила бы веяния
нового времени совсем иным образом. Несмотря на мою незрелость,
неопытность и детски наивное равнодушие к общественным делам, я
все-таки тотчас же почувствовал начинавшийся с 1825 года гнет в
университете.
Гнет этот, как известно, усиливался crescendo
[162]
и даже до
сегодня, с некоторыми перемежками, следовательно, не тридцать,
как я сейчас сказал, позабыв, что делалось в последние двадцать лет,
а целых пятьдесят лет. Довольно времени, чтобы, исковеркав lege
artis
[163]
молодую натуру и ожесточив нравы, перепортить и
погубить многие сотни и тысячи душ.
Вот куда зашел я из 10-го нумера и забыл, что хотел еще говорить
о московских извозчиках, возивших меня почти ежедневно с Неглинной
(университет, по понятиям тогдашних извозчиков, находился на
Неглинной) к Троице в Сыромятники. Species
[164]
моих возниц
именовали волочками, и я имел удовольствие в течение целого года по
вечерам ездить из университета домой на волочках.
Этот, теперь не существующий, род возниц перетаскивал
человеческие телеса на дровнях. Незатейливый экипаж волочка
действительно был не что иное, как небольшие дровни, покрытые
каким-то подобием подушки; садились на эти дровни сбоку; ноги
оставались свешенными на землю, и если были очень длинны, то едва
не волочились по земле; когда было грязно, то предлагались для
прикрытия колен и голеней дерюга или мешок, нисколько, впрочем, не
оправдывавшие возлагавшихся на них надежд.
Как бы современному прогрессу ни казались ненормальными
извозчичьи московские волочки 1825 года, но они вполне гармонировали
с тогдашним состоянием столичных переулков и моего кармана. За
десять и за пять копеек, смотря по тому, где я садился на волочки,
они везли меня целых восемь верст в темные, осенние вечера по
непроходимой грязи различных переулков и закоулков, путешествие
пешком по которым было сопряжено с опасностию для жизни, и я
это испытал несколько раз, когда мне приходилось отправляться по
инфантерии.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Раз, в безлунный, темный, осенний вечер, я, не желая передать
извозчику более пятачка, загряз по щиколотки в каком-то глухом
закоулке и был атакован собаками; перепугавшись не на шутку, я
кричал во все горло, отбивался бросанием грязи и, наконец, кое-как
выкарабкался из нее весь испачканный и с потерею калош.
Извозчики и учащаяся молодежь – это два самых верных
барометра культурного общества: по ним узнается очень скоро и
настроение, и степень культуры общества. Иначе и не могло быть.
Чем деятельнее обмен веществ, тем живее и совершеннее организм.
Чем деятельнее обмен идей, а с ними и умственных и материальных
произведений, тем культурнее и совершеннее общество. А кто, как не
школа и молодежь, укажет нам прямо и верно умственную жизнь
общества, его стремления, силу и скорость обмена господствующих в
нем идей? Кто, как не извозчики и главный их raison d’кtre – пути
сообщения, покажет нам силу и скорость обмена в материальном
быте общества?
Прошло менее года, судя по расчету времени, и гораздо более, судя
по одним воспоминаниям, с тех пор, как я вступил в Московский
университет, и страшное горе-злосчастие разразилось над нашею
семьею.
Уже года два тянулась история с покражею казенных денег
комиссионером Ивановым; дом и имение были уже описаны в казну,
были и частные долги; но отец умел вести дела, был поверенным по
разным делам и, между прочим, и по имению генерала Николая
Мартыновича Сипягина, женатого на богатой Всеволожской.
В течение этого времени, помню, толковали много у нас о приезде
в Москву для ревизии комиссариата какого-то грозного Аббакумова;
называли его аракчеевцем. Он упек многих под суд; отец, однако же,
избежал суда и вышел попросту в отставку; мы продолжали жить
почти что по-прежнему, как в былые счастливые дни. Я помню еще,
как отец, вышед в отставку, в первый раз надел темно-коричневый, с
темными пуговицами, фрак и сапоги с кисточками; помню, кажется
мне, и то, что он стал как-то задумчивее, неподвижнее; прежде мы
только по вечерам его видали дома; теперь мы заставали его нередко
посреди дня спящим на диване; он чаще стал жаловаться на головные
боли, и характер его, должно быть, изменился; вспыльчивый и горячий
по природе, отец сделался равнодушным. Как теперь вижу, он сидит
и бреется; входит низенькая, толстая фигура банщика и торговца
дровами и начинает тянуть предлинную канитель об уплате денег за
купленные у него дрова и, заметив, наконец, равнодушие отца к его
доводам, говорит: «Нет, я уже теперь вижу, придется идти мне не к
Ивану Ивановичу (моему отцу), а к Александру Алексеевичу» (т. е.
к московскому обер-полицеймейстеру Шульгину с жалобою на
должника). На всю тираду банщика отец не отвечает ни полслова;
я стою и слушаю, и, верно, слушал очень внимательно, если до сих пор
помню.
В половине апреля отец приходит из бани и выпивает стакан
квасу. Ночью в доме тревога. Захватило дух; посылают за лекарем,
пускают кровь, затем следует облегчение; отец чрез несколько дней
встает с постели, прохаживается по саду, но не выздоравливает;
лекарь из воспитательного дома Кашкадалов призывает на консилиум
все того же Ефр[ема] Осип[овича] Мухина, нашего старого
знакомого и добродея.
Вспоминаю два рассуждения по поводу этого консилиума.
Оканчивавшие курс из 10-го нумера, услыхав от меня, что Ефрем
Осипович прописал отцу magnesia sulfurica в растворе, решили с
самоуверенностию, что они сделали бы то же самое, что и Мухин;
а мой почтенный подлекарь Григ[орий] Мих[айлович] Березкин, с
нависшими бровями, полузакрытыми глазами, хриплым голосом,
скороговоркою и отрывисто, как-то под нос себе, бормотал: «Тут бы,
эдак, надо бы amara, amara, roborantia бы, эдак». И я, вспоминая
бледно-желтоватый, бескровный облик в последний раз в жизни
виденного отца, невольно думаю: старик Березкин прав был…
Настал день 1 мая, гулянье в Сокольниках, день превосходный,
солнечный, теплый; мы вздумали вывезти отца за город на несколько
часов; условились, чтобы я воротился из университета к часу, и мне
помнится, как будто отец, встав поутру в этот день, говорил нам,
что во сне кто-то ему сказал очень внятно: «Слышал ли, что Иван
Иванович Пирогов умер». Не берусь решить, наверное, слышал ли я
это из уст самого отца, как мне кажется, или узнал после из
рассказов от домашних.
Радостно я уходил в университет в надежде, возвратившись,
тотчас же поехать с отцом за город; грустно было мое
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
возвращение, – и теперь, 56 лет спустя, сердце ноет, когда привожу
на память, что я увидел, возвратившись домой.
Что-то зловещее чуялось мне, когда я приближался к дому. У
ворот стояло несколько человек и ворота были отперты; слышался
шум и беготня. Меня забыли или не могли предупредить. Чуя что-то
недоброе, я пробежал чрез двор в сени и переднюю, и лишь только
отворил дверь в большую комнату (залу), мне представился стол, а на
столе – темно-багровое, раздутое лицо отца, окаймленное
воротником мундира; у меня закружилась голова, сердце сжалось,
ноги подкосились, и я упал на руки к подбежавшим ко мне сестрам.
Одна из них рассказала потом мне, что не более как за час до
моего прихода она подала отцу ложку с лекарством; он сидел на
стуле, и лишь только поднес ложку ко рту, как побагровел, захрипел и
повалился со стула. Apoplexie foudroyante
[165]
.
Остановлюсь на наследственных характерных чертах нашей
семьи. Современный вопрос о влиянии наследственности на организм
только тогда решится удовлетворительно, когда соберется
достаточный и надежный материал из описаний наследственной
характеристики огромного числа семей и особей.
В нашем семействе весьма резко выразились два различных типа;
одна часть мужского и женского поколения (братья и сестры) была
почти черноволосая, долголицая, с продолговатыми носами, темнокарими глазами, густыми волосами на голове и теле; другая половина,
напротив, была круглолица, с черепом более широким, чем высоким,
сплюснутым широким носом, несколько выдавшимися скулами,
светлыми и голубыми глазами, светло-русыми и жидкими волосами на
голове; мужское поколение этого типа плешиво – плешь начинается
со лба, а не с макушки головы, но борода окладистая и густая.
Из шести оставшихся на моей памяти членов нашей семьи (трех
братьев и трех сестер) только двое принадлежали к первому типу
долголицых (брат и сестра), тогда как наш отец, мать и четверо нас,
остальных детей (двое братьев и две сестры), были
представителями второго типа.
Деда и бабушку мою я не помню, но, судя по рассказам, дед
принадлежал также к этому разряду, хотя и был на старости
совершенно плешив; находили некоторое сходство между ним и
старшим моим братом, Петром.
Рассказывали, что дед Иван Михеевич был высокий, плотный
мужчина и жил более ста лет; уверяли даже, что пред смертью у
него начали прорезываться новые зубы! Он служил прежде в армии и
помнил еще многое из времен Петра Первого, потом поселился в
Москве, завел какую-то, для того времени новую, пивоварню, женился
и был строгим мужем; бабушка в последние годы жизни помешалась,
капризничала, бранилась и дралась с мужем.
Помешательство перешло по наследству и на старшую сестру
мою, как рассказывали, очень похожую лицом на бабушку. Я наблюдал
эту болезнь сестры с самого начала ее развития, с 1841 года, а
смерть постигла сестру в 1869 году.
Все наше семейство было характера вспыльчивого и горячего; но
вспышки никогда не продолжались долго. Эти черты нрава перешли
от деда и бабки к отцу, от отца – к нам. Мать моя принадлежала,
как сказано уже, ко второму типу, имела характер сходный с
отцовским, но отличалась большею сдержанностью; зато и гнев ее
не проходил так скоро, как отцовский, а расположение духа не так
быстро менялось, как у отца; она была и расчетливее, и бережливее.
Мне кажется, я многое наследовал от нее и с физической, и с
нравственной стороны, и, между прочим, тонкие руки и ноги,
худощавость, наклонность к катарам, шум в ушах, религиозное
настроение духа, охоту к занятиям и бережливость.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
2 марта
Сегодняшняя потрясающая новость заставляет придать моей
хронике снова прежнюю форму дневника. Нельзя не передать бумаге
мысли глубоко взволнованной души. Только что получил от исправника
из Винницы приглашение к панихиде по Александру II с извещением,
что он умер от ран, нанесенных ему 1 марта двумя взрывчатыми
снарядами. Семь раз было покушение на жизнь государя; едва ли в
истории найдется другой пример так часто (в течение 15 лет)
повторявшихся попыток отнять жизнь у государя, доброго в душе и
желавшего, без сомнения, добра государству, конечно, по своему
личному убеждению. За что же? За что такая злая ненависть и
злодейское упорство? Вопрос нелегкий и глубокий по его нравственноисторическому значению. Будь я не русский, а чужеземец, я не
затруднился бы тотчас же отвечать следующим соображением:
Россия долго ждала с освобождением крестьян; ему надо бы было
совершиться еще при Николае; он, с своею энергиею, сумел бы
произвести давно реформу, если бы он не сбился с толку своим
отвращением ко всему, что имело какой-либо вид народной свободы в
государстве. Запоздавшая эмансипация пришла поэтому в самое
неудобное время; с одной стороны – еще не затертые следы кровавой
войны, кончившейся постыдным миром, натянутые донельзя
пружины административного произвола, заправлявшего всем в
государстве, крайняя потребность для существования государства в
радикальных экономических реформах; с другой же – брожение умов
во всей Европе, под наплывом новых социальных доктрин,
угрожающее уже переходом от идеи к действительному
осуществлению на опыте, – и все это при неожиданных, быстро
следовавших одно за другим и весьма знаменательных политических
событиях (освобождение Италии, польское восстание, освобождение
невольников и междоусобные войны Америки).
При таких обстоятельствах нельзя, мол, было ожидать
совершенно мирного и правильного, с соблюдением общих интересов
(частных и государственных), исхода эмансипации. Та сторона и то
сословие, интересы которого наиболее нарушались эмансипациею,
должна была оставаться недовольной и, не имея никаких законных
средств для выражения своего недовольства, должна затаить его в
себе с тем, чтобы при случае заявить его наглядным образом на
эмансипаторе. Вероятно, так и объясняли себе американцы первое
покушение на жизнь государя Каракозова, сравнивая его с убийцей
президента Линкольна. Конечно, нам, русским, такое сравнение
кажется уродливым. Но, как угодно, все, даже и самые
беспристрастные судьи, всегда ищут причину преступлений там, где
существуют или могут существовать какие-либо мотивы к
совершению преступлений.
Посторонний судья, узнав о часто случавшихся покушениях на
жизнь особы государя, непременно задастся вопросом: да в чьих же
интересах было убить его? Кому вредила или чье мщение возбуждала
эта столь дорогая для целого государства жизнь? И у постороннего
судьи ответ не замедлил бы явиться. Повредила эмансипация всего
более материальным интересам помещиков и дворян, еще более
повредила она их политическим сословным правам и преимуществам.
И если, сократив материальные интересы и уничтожив сословные
права и обаяние, государство ничего не дало взамен ущерба, то
недовольство и злорадство неминуемо должны проявиться у
обиженного и приниженного сословия, и чем более пользовалось оно
прежде льготами и преимуществами в стране, тем враждебнее,
конечно, будет оно настроено и тем злораднее отнесется в глубине
души ко всякой неудаче правительства или главе государства.
Такое соображение, по моему мнению, неизбежно для каждого
постороннего судьи, смотрящего на нас со стороны. Мы, без
сомнения, приведем весьма веские доводы, отстраняющие всякую
тень подозрения на сословие, более всех других участвующее в делах
правительства и самое близкое к трону.
Мы, конечно, укажем постороннему судье прямо на шайку
крамольников, воспользовавшихся снятием гнета и проявляющих свою
пагубную деятельность именно с тех пор, когда главою государства
была дана большая свобода мысли и слова. Мы приведем неоспоримые
факты, укажем на связь наших крамольников с интернационалкою, на
значительный контингент евреев, принимающих участие в крамоле, и
пр., и пр.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Но все это, я полагаю, не будет, однако, убедительно для
чужеземного наблюдателя и оценщика событий в нашем отечестве. И
мы, по крайней мере, все беспристрастные из нас, верно, согласимся с
ним, что неестественно же, наконец, быть довольным, веселым и т.
п. потерпевшему; а что одно влиятельное сословие, очевидно,
потерпело при эмансипации, этого также мы отвергать не можем.
И вот это-то недовольство влиятельного сословия в государстве и не
проходит никогда бесследно в его истории; нетрудно найти и в нашей
катастрофы и смуты, зависевшие от этой причины.
Приняв же это за историческую аксиому, нужно допустить и
возможность такого предположения, что недовольный не может
сочувствовать тому, кого он считает главным виновником своего
недовольства; в таком случае, если не злорадное, то безразличное
отношение к бедствию, постигающему этого виновника, почти
неминуемо. Поэтому крамольники, фактически обличенные в разного
рода государственных преступлениях, весьма естественно могли
рассчитывать на это недовольство, оно в их глазах есть уже quasi
участие, хотя бы их цели и были диаметрально противоположные
тем, к которым стремятся недовольные.
Все эти соображения, я полагаю, легко придут на мысль каждому
постороннему судье наших дел, и во многом нельзя нам не согласиться
с ним.
Но мы должны знать еще и многое другое, существенно
изменяющее такой взгляд на причины и мотивы нашей современной
общественной и государственной неурядицы. Я пишу только для себя,
не для света, и потому пишу откровенно, как думаю, без всякой задней
мысли, а главное, как человек независимый, ничего не ищущий,
отживший свой век, но все еще любящий отчизну и желающий ей
добра. Я располагал поместить мой взгляд на наши общественные
дела в моем дневнике впоследствии; но теперь представился к тому
прискорбный случай. Он не дает говорить и думать о чем-нибудь
другом. Пожалуй, задохнешься от наплыва взволнованных чувств и
мыслей, если не дать им вылиться на бумагу; она, как известно, все
терпит, вытерпит и этот напор. Хотя он и временный, и случайный,
но наплывшие мысли родились не сейчас.
Погиб от преступной руки самодержавный государь на улице,
охраняемый стражею, окруженный толпою народа.
Беспристрастная история оценит вполне его заслуги пред Россиею;
они были необыкновенные, вековые. И сам цареубийца (если он был не
подлый раб и наемник) пред судом своей совести будет
оправдываться разве тем только, что государь не делал то, что он
сделал для России, так, как бы это надо было сделать по мнению
единомышленников самого убийцы.
Но венка бессмертия убийство не сорвет с головы Александра II.
Это должны признать и самые злейшие его враги, если в них осталась
хотя одна тень беспристрастия и любви к правде.
Кого же из мыслящих и любящих истину людей не заставит
задуматься это упорное подпольное преследование государя, так
много сделавшего для своего государства – и за то в течение 15 лет
семь раз подвергавшегося покушениям на свою жизнь.
Причина, верно, не одна; как всегда, причину важных событий
нужно искать в совпадении различных обстоятельств; они, как
рассеянные лучи теплоты, собираются каким-то зажигательным
стеклом в фокусе и устремляются на одну предназначенную точку.
Посмотрю с самого начала, как мне, незнакомому ни с
государственною, ни с закулисною стороною современной жизни,
представляется весь ход событий с того именно момента, когда
новый государь делает первый крупный шаг на пути прогресса.
Но когда речь идет о личном, более или менее субъективном
взгляде на дело, то прежде всего нужно уяснить себе, каков глаз,
которым смотришь.
Я вот уже смотрю на четвертое царствование. На первое я
смотрел детскими глазами и видел только окончание его
университетским подростком; второе пришлось мне созерцать и
юношею и возмужалым человеком, в самом цвете лет; третье
застало меня уже отцом подрастающих детей, уже многое
испытавшим, но еще готовым на борьбу и новую жизнь; наконец,
четвертое я встречаю одряхлевшим, но не отжившим нравственно
стариком. Итак, я обращаю мой старческий взгляд назад, на то, что
я видел и что мне казалось в самую пору моей умственной зрелости.
Что вызвало эмансипацию крестьян в России, как начало начал
нашего прогресса, а вместе с тем и всех современных событий? После
печальных дней севастопольского погрома весть об эмансипации была
первою зарею новой эры, и вот потрясающее событие 1 марта 1881
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025