Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
внечувственные идеалы. К ним, к этим сверхчувственным идеалам,
приводит неминуемо наша способность веровать в высшем ее
развитии; на низших же степенях развития она еще напоминает, как и
все человеческое, о безусловной зависимости от чувственного.
Поэтому-то я и утверждаю в моем мировоззрении, что «cogito, ergo
sum» Декарта справедливее заменить «sentio, ergo sum». Наше «sum»,
или «я есмь», – только рефлекс ощущения бытия: с ним сходны звуки,
издаваемые животными, свидетельствующие об ощущении ими также
личного бытия. А наше cogito есть уже самосознание, то есть сознание
ощущения бытия, которое может быть и не вполне сознательное (как у
животных и у нас при ненормальном состоянии тела или психических
способностей).
Если Верховный Разум Творца заблагорассудил произвести
человеческий род от обезьяны, то, несомненно, вера в человеке
развилась постепенно, в течение веков, из грубых чувственных
представлений, взятых им из окружающей природы.
Но родословная наша еще не скреплена и не в руках точной науки;
поэтому возможно еще и невероятное. В таком случае возможна и
маловероятная для современной науки гипотеза о происхождении
первобытного человеческого типа, теперь уже выродившегося,
принесшего с собою на свет все задатки высших способностей души, в
том числе и веры.
Как бы то ни было, но божеством каждого культурного общества в
исторические времена всегда были и будут или идеал, или абсурд.
Этим и отличается также вера от знания; если вера и не есть
непременный антагонист знания, а положительная (догматическая)
даже требует его, – основные их начала несходны между собою и
никогда не сойдутся. Сомнение – вот основа знания.
Безусловное доверие к избранному идеалу – вот начало веры. Нет
нужды, если он будет абсурдом. Credo quia absurdum est
[123]
. В этом
изречении Тертуллиана
[124]
, одного из столпов церкви, – глубокая
правда. Истинно верующему нет дела до результатов положительного
знания. Эта черта проводится нами заметно и в простых житейских
делах. Если я получаю почему-либо полное доверие к какой-нибудь
личности, то я не разбираю более – знающая она, образованная,
интеллигентная или нет; я верю ей на слово, верю и без слов, одним,
так сказать, взмахом души. Так знание и глубокомысленность
уживаются в одной душе вместе с верою, не нуждающейся в знании.
Способность познавать, основанная на сомнении, не допускает веры;
но вера не стесняется знанием и идет своим путем. Идеал, служащий
основанием веры, даже абсурдный, не допуская и тени сомнения,
становится выше всякого знания и, помимо его, стремится к
достижению истины. Чем глубже и многостороннее знание, тем
труднее идеалу развиться и окрепнуть.
Карл Фохт смеялся над возможностью соединить веру и знание,
противоречащее в своих результатах догматам веры; он называл это
двойною бухгалтериею души. Правда, глубина и многосторонность
знания, по принципу, препятствуют не только полету, но и развитию
(религиозных) идеалов, если они не требуют точно научного знания.
Но и то правда, что наша рассудочная последовательность ограничена.
Строго последовательными могут быть, и то относительно, только
два сорта людей: крепкие духом и ограниченные, односторонние
специалисты. Когда я считал специализм главною целью жизни, я
подписал под моим портретом
[125]
, литографированным в Дерпте, что
быть последовательным для меня – главное, и я был тогда
действительно последовательным до чертиков; но по мере того, как я
знакомился с жизнью и наукою, и мировоззрение мое делалось менее
ограниченным; я прозрел и убедился, что, не принадлежав к разряду
esprits forts
[126]
, нельзя быть вполне последовательным. Что я говорю?
Можно. Но как? Сделавшись подлецом перед Богом и перед собою.
Да, не иначе: esprit fort – и верующий, и неверующий, он может
быть и тем, и другим, в сущности, всегда во что-нибудь да верующий,
по малой мере, убежденный в чем-нибудь до nec plus ultra
[127]
; веруя
же, он может быть и по-евангельски нищим духом, и нищий бывает и
крепким, и сильным.
Самая характерная черта крепкого духом та, что он, счастливый и
несчастный, больной и здоровый, живя и умирая, продолжает
бестрепетно, спокойно, без всякого разлада с самим собою верить или
не верить; а не верить для esprit fort значит, по-моему, верить в ничто,
то есть в абсурд, credit quia absurdum est
[128]
. Поэтому истинный,
непритворный и неподдельный отрицатель не может не быть esprit fort.
Если все это так, то крепкий духом не может не быть и
односторонним; и потому он сходится с разрядом односторонних и
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
ограниченных специалистов, которые, в свою очередь, не есть еще
евангельский нищий духом.
Другое дело с людьми, не принадлежащими к этим двум разрядам;
между ними есть также и верующие, и неверующие, приобретшие
глубокие научные знания, и невежды, и неучи. Для таких людей, а имя
им легион, неуступчивая, неупругая и несокрушимая
последовательность немыслима, и как ни различен склад ума
большинства людей из этого разряда, все они имеют то общее им
свойство, что могут вести у себя и с собою двойную бухгалтерию, как
это названо К. Фохтом. Это значит, что личность, принадлежащая к
этой категории, может быть в одно и то же время и человеком науки, и
человеком веры – и в вере, и в науке вполне искренним; идеал веры –
собственный или сообщенный – мирится в такой личности с
результатами полученными путем науки; спокойствие, поселяемое в
душе верою в идеал хотя бы абсурдный, с научной точки зрения не
нарушается несовпадением итогов двойной бухгалтерии. Как не
благодарить Бога тому, кто своевременно разузнает в себе эту чудную,
примиряющуюся способность души; но нечего роптать, сетовать,
сомневаться и насмехаться и тому, кто не понимает или не хочет
понять возможности существования этого психического свойства.
И едва ли крайняя последовательность принадлежит к нормальным
свойствам человеческого духа. Беда, если ее захочет себе навязать
человек не сильный духом или неограниченный: он неминуемо
сподличает. Подлец, в моих глазах, пред Богом и пред собою тот, кто,
отвергнув все идеалы веры и став в ряды атеизма, в беде изменяет на
время свои убеждения, и всего хуже, если делает еще это тайком, а
убеждения свои разглашает открыто. А таких господ немало. К ним
принадлежал некогда и я сам, пока не познакомился с собою
хорошенько. Да, трудно простить себе такую подлость хотя бы и
временную, и невольную; в продолжение моей автобиографии и я не
утаю от себя ничего, что заслуживает самобичевания, и постараюсь
напомнить себе, когда и как я был подлецом пред Богом и пред собою.
Теперь, когда я убедился, что люди моего склада ума не могут и не
должны стремиться к достижению крайних пределов
последовательности, я сделался искренно верующим, не утратив
нисколько моих научных, мыслью и опытом приобретенных
убеждений.
Какой же идеал моей веры?
То, что называется верить в Бога, может быть названо только в том
случае, когда ум не дошел еще до необходимости признавать Бога
исходною точкою, своим nec plus ultra. Мой бедный, не раз
блуждающий ум остановился на этом признании; для меня
существование Верховного Разума и Верховной Воли сделалось такою
же необходимостью, как мое собственное умственное и нравственное
существование. Но остановиться на этом требовании ума еще не
значило бы для меня быть верующим – это значило быть деистом;
а деизм, по-моему, еще не вера, а доктрина.
Для нравственного моего быта необходим был идеал более
человеческий, более близкий ко мне. Входя все глубже и глубже в себя
во время разных испытаний жизни, я понял, наконец, почему
культурные племена, дошед до известной степени человечности, так
нуждаются в идеале Богочеловека. Слабость тела и духа, болезнь,
нужда, горе и беды считаются главными рассадниками веры.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Мой знакомый доктор Груби в Париже утверждал даже, что основу
всякой религии нужно отыскивать в патологии человека. Гораздо
вернее этого известное: wer nie sein Brod mit Trдnen ass
[129]
и проч.
Но как ни сильны эти мотивы, не один, однако же, плач и скрежет
зубов приводит нас к утешительному идеалу Богочеловека; и радость,
в двух ее видах, увлекает нас невольно к этому же самому идеалу.
Когда на душе тишь да гладь, да Божья благодать, или когда душа
восторженна и торжествует, она всегда находит в этих двух видах
радости причину сближения с другим, и непременно высшим, как
будто ей сочувствующим существом, началом, – не знаю с чем-то.
Это сочувствующее всему человеческому и более чем знакомое со
всеми нашими слабостями, нуждами, печалями и радостями начало
так свойственно нам, что олицетворение его делается неминуемо
потребностью нашего духа; олицетворенное делается звеном,
соединяющим нас с тем, пред чем останавливается наш ум, как пред
непостижимым для него абсолютом.
Верховный Вселенский Разум и Верховная Воля делаются
доступнее для нас в лице Богочеловека. Идеал веры в Богочеловека до
того кажется мне теперь свойственным человеческой душе, что и
применение к нему известного изречения Вольтера я не считал бы
таким кощунством, каким оно мне представляется в отношении к Богу.
Недаром высшие культурные племена все свое богопочитание
основывали на идеале олицетворения не только божества, но и
каждого из его свойств.
Олицетворение неминуемо входило в идеалы вер, как политеизма,
так и монотеизма. Иегова евреев, боровшийся под видом человека с
Иаковом, был не только Богом, принимавшим участие в делах
человеческих вообще, но еще и Богом национальным еврейского
народа.
Да и как возможно бы было человеку, раз принявшему
существование Бога необходимым, остановиться неподвижно на одном
деизме? Это, как я сам испытал на себе, значило бы насиловать себя,
оставаться холодным и равнодушным к Тому, Кого наш же ум признал
за начало начал; а чтобы не быть к Нему безразличным, чтобы любить
или ненавидеть Его, необходимо делается признать в Нем какие-либо
нравственные или материальные отношения к себе. И в самых
тайниках человеческой души рано или поздно, но неминуемо должен
был развиться и, наконец, придти осуществленный идеал
Богочеловека.
Воплощение же этого, задолго пред тем уже предчувствованного
идеала, высшего и утешительнейшего из идеалов, не могло не внести в
сердца людей новые (и едва ли до того испытанные) чувства мирного
блаженства и торжественного восторга, так поражающие нас в жизни
неофитов и мучеников за веру. Веровать, что среди нас жил
человеческою же жизнию наш Спаситель, испытав на Себе муки и
радости этой жизни, было таким еще никогда не испытанным
счастьем, что все проникнутые этою верою не могли не ставить ее
выше всех других чувств и способностей души.
Что ум с его разъедающим анализом и сомнением? Разве он
успокаивал, подавал надежду, утешал и водворял мир и упование в
душе? А вот осуществленный идеал веры – он проник всю душу, не
оставив в ней места для сомнений, анализов, и, разом овладев ею,
вселяет блаженство и восторг.
Вот и я, грешный, хотя и поздно, но убедился наконец, что мне при
складе и емкости моего ума не следовало попадать в колеи крепких
духом и односторонних специалистов. Жизнь-матушка привела,
наконец, к тихому пристанищу. Я сделался, но не вдруг, как многие
неофиты, и не без борьбы, верующим. К сожалению, однако же, еще и
до сих пор, на старости, ум разъедает по временам оплоты веры. Но я
благодарю Бога за то, что, по крайней мере, успел понять себя и
увидал, что мой ум может ужиться с искреннею верою. И, я, исповедуя
себя весьма часто, не могу не верить себе, что искренне верую в
учение Христа Спасителя.
Прежде меня слишком занимала историческая сторона
христианства. Теперь я убедился, что это – дело науки, следовательно,
требующее и научных приемов; но в науке я всегда был и буду за
полную свободу исследования, самого чистого и свободного от всякой
задней мысли. Для того же, кто, как я, ищет в учении Христа мира и
утешения, вся суть не в истории.
Сам Спаситель ничего не оставил нам документального в научноисторическом смысле. Мы узнаем о Его жизни и учении из книг,
писанных Его последователями. Эти письмена дошли до нас чрез тьму
веков, и каких еще веков – язычества, сектантства, варварства,
фанатизма! Кто по современно-научным понятиям решит теперь – что
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
апокриф, что нет; без строгой исторической критики теперь
немыслима стала никакая история, даже и священная. А к каким
результатам можно придти, исследуя строго и свободно научноисторические документы христианского учения, можно узнать от
тюбингенской школы, от Штрауса
[130]
и Ренана
[131]
, и если бы
пришлось выбирать между двумя последними, то я все-таки предпочел
бы из двух зол выбрать меньшее, по моему мнению, – это Штрауса (т.
е. его книгу «Жизнь Иисуса Христа», а не смерть самого Штрауса,
кажется, рехнувшегося совсем при конце жизни).
Для меня главное в христианстве – это недостижимая высота и
освещающая душу чистота идеала веры; на нем целые века тьмы,
страстей и неистовств не оставили ни единого пятна; кровь и грязь,
которыми мир не раз старался осквернить идеальную святость и
чистоту христианского учения, стекали потоками назад, на
осквернителей.
Смело и несмотря ни на какие исторические исследования всякий
христианин должен утверждать, что никому из смертных невозможно
было додуматься и еще менее дойти до той высоты и чистоты
нравственного чувства и жизни, которые содержатся в учении Христа;
нельзя не прочувствовать, что они не от мира сего. Это не мораль, как
желают представить идеал учения отвергающие божественную натуру
Учителя. Мораль (от mos – нрав, обычай) зависима от нравов, а нравы
меняются со временем. Положительного, неизменного нравственного
кодекса всего человечества нет, и он проявится разве когда будет едино
стадо и един пастырь. Но это возможно только в том случае, если
пастырем явится Богочеловек, а тогда люди обойдутся, пожалуй, и без
кодекса.
Хотя тюбингенская школа и бросила тень исторического сомнения
на Евангелие Иоанна, но слова или смысл слов: «Закон (то есть
нравственный) Моисеем, благодать же и истина Иисусом Христом
даны» – для каждого христианина должны быть словами истинного
благовестителя. И для меня непонятно, почему протестантские
ультрарационалисты, причисляя себя к пастырям христианской
церкви, становятся на точку зрения Ренана и древнейших ересиархов,
вышедших из паганизма
[132]
и талмудизма; им мог следовать в своем
неверии такой протестантский государь, как Фридрих Второй,
считавший Евангелие только моралью, но не пастыри какого бы то ни
было христианского исповедания. Для современного, именно для
современного, христианина признание божественной натуры
Спасителя должно быть краеугольным камнем его веры. Этим
признается непреложность, непогрешимость, благодатная внутренняя
истина идеала, служащего основою христианского учения. Этим же
оно и отличается от изменчивой, внешней, хотя и вполне законной
мирской морали. Благодатная, не подлежащая ни сомнению, ни
расследованию истина может сделаться моею собственною
внутреннею истиною только тогда, когда я извлекаю ее из высшего
источника и верую, что она сообщается мне путем благодати. Только
при такой вере я и в состоянии отличить внешнюю и научную правду,
требующую умственного анализа и свободного расследования, от той
высшей, вечной, исполненной благодати правды, которая служит
идеалом моей веры, – веры, а не одного убеждения.
Я убедился на себе, что, не отличая истины, добываемой путем
анализа и расследования, от другой, доставляемой нам верою, нельзя
быть настоящим верующим. И прежде всего нужно уверовать в
высшую благодать. Недосягаемая высь и чистота идеала христианской
веры делают его истинно благодатным; это обнаруживается
необыкновенным спокойствием, миром и упованием, проникающими
все существо верующего в краткие молитвы и беседы с самим собою, с
Богом.
Обуреваемый сомнением и неверием, мой ум еще нередко
заставляет меня думать и во время этих бесед: не мираж ли все это?
Мы живем в каком-то заколдованном кругу, из которого нам нет
выхода; как тут отличишь, что действительность, что мираж, да и
зачем стараться различать неразличимое? Это то, что один отец церкви
назвал curiositas inutilis
[133]
. А если, наконец, и удалось бы постигнуть,
где кончается наша иллюзия и где начинается действительность, то не
будем ли мы самыми несчастными существами, сделавшись чрез такое
открытие из мнимоздоровых мнимобольными? Представим себе
каждого из нас лично и наглядно убедившимся, что его «я» – мираж,
его ощущение свободной воли – тоже мираж; свобода мысли –
иллюзия; представления о беспредельности времени и пространства –
галлюцинации фантазии; идеалы веры, любви, красоты – такие же
галлюцинации, иллюзии и миражи; что вышло бы из личности,
наглядно узнавшей и окончательно убедившейся, что она живет
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
постоянным обманом чувств, ощущений и представлений? Не привело
ли бы такое знание к другому, еще более сумбурному убеждению, что
самый способ, которым мы дошли до нашей истины, основан на таких
же иллюзиях и миражах?
Мне кажется, что в предметах психологии, для исследования
которых необходимо субъективные ощущения делать в то же время и
объектами суждения, сомнительная догадка вернее и, во всяком
случае, практичнее мнимо твердого убеждения.
Итак, если Творцу угодно было, произведя нас от обезьян, скрыть
наше происхождение иллюзиями, увлекающими нас к Нему в
беспредельность и вечность, то не нам накладывать руки на себя и не
нам найти ту истину, которая не назначена быть истиной для нас. Все
это я привожу в припадке сомнения против моего неверия, от которого
нелегко было отделаться и самому Петру.
Всеобъемлющая любовь и благодать Святого Духа – это два самых
существенных элемента идеала веры Христовой, отличающие ее от
морали, как небо от земли. Недаром у всех сектаторов христианства
благодать служит более или менее основою толков и раскола.
Настоящая, искренняя вера не может быть неидеальною; а идеал не
может быть достижимым, как недостижима для нас и всеобъемлющая
истина. А недостижимою высотою и святостью идеала христианская
вера, очевидно, превосходит все другие; сущность же этого высокого
идеала такова, что приближение к нему невозможно. И вот желающие
приблизиться к нему и ищущие в вере примирения с собою, прежде
всего, не должны полагаться на собственные силы и нравственные
(моральные) достоинства, а должны уверовать, что вера есть дар неба,
благодати и всеобъемлющей любви. Это для меня самая характерная
черта христианской веры, превосходно выраженная в моей
умилительной для меня молитве: «Чертог Твой вижу, Спасе мой, и
одежды не имам, да вниду в онь».
Разбойник на кресте, блудный сын, фарисей и мытарь, слова,
сказанные Марфе, Марии и юноше, исполнившему, по его мнению, все
заповеди закона, доказывают, какое значение придавал Спаситель
прямому, чистосердечному и полному раскаяния и веры обращению к
Нему. Два великих учителя церкви – апостол Павел и Блаженный
Августин – видели также в благодати одно из главных средств к
спасению.
Но существует в моих глазах еще и другая характерная черта
христианского учения – это многосторонность, отличающая его от
ограниченных или односторонних стремлений религий, основанных
на одной морали. И аскет, бегущий от прелестей мира, и мирянин,
подвергающий себя испытаниям, и человек, ставящий свои действия в
зависимость от предопределения, и тот, кто основывает их на свободе
воли, ищущий усердною молитвою и постом удостоиться благодати,
равно как и тот, кто и все свое время посвящает делам добра, – все, все
могут найти в христианском учении основу своих убеждений,
стремлений и действий.
Одно мне кажется несовместным с духом учения Христа – это
догматизм и доктринерство. Конечно, церковь как собрание верующих
должна была возникнуть на первых же порах христианства, а согласие
и единство взглядов должны были соединять собрание верующих; но
это еще далеко от обязательной догмы. Обязательная, а потом и
принудительная догма должна была явиться с появлением на свет
государственной, или попросту казенной, церкви. И вот опять
доказательство той многосторонности учения Христа, о которой я
говорил.
Как скоро христианство выступило на государственную и
политическую арену, в нем находили опору и императоры, и демагоги.
Мало этого: церковь во времена паганизма, не переставая быть в
сущности христианскою, могла делать уступки язычеству, следы
которого сохранились в некоторых церквах еще и до сих пор. Это и не
могло быть иначе, когда неземной – «не от мира сего» – идеал должен
был осуществляться, вернее, приближаться к осуществлению в мире,
пропитанном насквозь чувственностью. Разве мог кто из смертных,
хотя бы и власть имеющих, велеть любить врага и ненавистника,
платить за обиду кротостью и смирением, всем жертвовать из любви?!
Место запрещения и отрицания, служащих основою закона,
обязательного для всего общества, и место: не делай того или другого,
не убей, не воруй, не пожелай, заменяет верховный и неземной призыв
к сокровенным и самым глубоким чувствам души – любви и вере,
делая их главными мотивами наших дел и действий. Очевидно, ни
еврейский монотеизм, ни политеизм древнего мира не могли сразу
понять и прочувствовать глубокий смысл и значение недосягаемого
идеала Нового Завета.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025