Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
года может считаться финалом 20-летнего спектакля,
разыгрывавшегося пред нашими глазами; спектакль, конечно, не
одноактный, но надо молиться и надеяться, что финалы других
актов будут более во вкусе честных и здравомыслящих сынов России!
Я был в то время попечителем Одесского учебного округа, когда
первая весть об эмансипации доставлена была туда брюссельскою
газетою «Indйpendance Belge». Студенты лицея достали где-то
нумер этой газеты, прочли новость, и тотчас же несколько из них
отправились в гостиницу пить вино за здоровье государя и крестьян.
Жандармский генерал Черкесов тотчас же донес о происшествии в
Петербург и сообщил мне о случившемся; а я знал это уже прежде от
самих студентов и не находил в этом ничего худого; узнав, однако же,
что Черкесов писал в Петербург, принужден был известить
министра Норова о происшедшем с моим оправдательным
комментарием. К счастью, генерал-губернатор Строганов посмотрел
неожиданно для меня, как-то слегка на происшествие, может быть и
потому, что Черкесов, которого он не жаловал, слишком поторопился
без него с доносом.
«Одесский вестник» того времени был передан генералгубернатором через меня лицею. Я поручил редакцию [профессорам]
Богдановскому и Георгиевскому, и, когда в столичных периодических
изданиях начали появляться статейки, затрагивавшие крестьянский
вопрос, то и редакция «Одесского вестника» издалека коснулась этого
горючего материала. Боже мой, поднялась какая тревога!
Несмотря на самые глухие, самые неопределенные намеки о
некоторых выгодах улучшения крепостного быта (как называли тогда
официально предстоящую эмансипацию), полетели на меня в
Петербург с разных сторон доносы. Два из них, самые главные,
пересланы были потом мне: один из министерства внутренних дел
(от Ланского), а другой – из министерства народного просвещения
(от Ковалевского). Первый настрочен был на пяти листах губернским
предводителем херсонского дворянства (имя этого почтенного
деятеля я уже позабыл, да, по правде, оно и не стоило того, чтобы о
нем помнить); там я сравнивался, буквально, с Маратом, Прудоном и
т. п. Другой донос шел на «Одесский вестник» от самого генералгубернатора (Строганова), т. е. также на меня, как на председателя
цензурного комитета, хотя эта газета не могла, по закону, выходить
в свет без предварительной цензуры генерал-губернатора.
В Киеве, куда я перешел попечителем из Одессы, другая история:
там польские помещики жаловались на студентов, своих
соплеменников, за их сближение с народом, на хохломанов,
подстрекающих народ против панов.
Киевский генерал-губернатор Васильчиков сообщил мне, что один
богатый польский помещик (Киевской губернии) – отец – донес ему на
своих сыновей за их сближение с крестьянами. А в то же время
«Колокол» Герцена звонил во всю ивановскую; запрещенный до того,
что цензура не пропускала даже его имени, он читался всеми, не
исключая и учеников гимназий, нарасхват; как утаить от детей, что
занимало так сильно их отцов и старших братьев!
Еду в Петербург, призванный на съезд попечителей 1860 года;
глазам и ушам не верю, что вижу и слышу. В Твери, где я остановился
по делам моего тверского имения, я нашел вечером у предводителя
дворянства собрание дворян человек 50 и более, и что там говорилось
почти публично, и в каких выражениях проявлялось недовольство,
этого я никогда не забуду; и за что же? Это были не крепостники, а
прогрессисты, недовольные прогрессом и называвшие его анархиею.
Приезжаю в самый Петербург. Еще хуже: недовольство еще ярче.
Тут является ко мне один из соседей по тверскому имению, застает у
меня Н. Х. Бунге, назначенного тогда в ректоры киевского
университета и участвовавшего в редакционной комиссии. Я не знал,
куда деваться, когда помещик напал на члена ненавистной ему
комиссии. «Вы хотите крови! – восклицал он. – Она польется реками!»
и т. п.
Но это был, по крайней мере, крепостник и потому недовольный ex
officio
[166]
. Вечером в тот же день приходит ко мне доктор Шульц,
имевший вход в банкирские дома, знакомый коротко со многими
художниками, вообще человек довольно сметливый. «Ну, – говорит он
мне, – все уверены, что в России должна быть революция; при этом
государе, опытные люди полагают, она еще не вспыхнет, но после
него непременно». «Полноте, любезный, молоть чепуху», – отвечаю я.
«Поживите в Петербурге; так увидите сами, какая перемена вышла в
четыре года (я выехал из С.-Петербурга, собственно, в 1857 году)!» –
были последние слова Шульца.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
И, прожив недели три в Петербурге, действительно было чему
удивляться: распущенности ли с одной стороны, или безалаберности
с другой; то слышались довольно громко, почти публично, самые ярокрасные бредни и вызовы, то запрещались весьма скромные
журнальные статьи. Вообще, предшествовавшее непосредственно
эмансипации время оставило у меня впечатление чего-то смутного,
неопределенного, не дозволявшего понять, должно ли радоваться
тому, что предстоит, или только рукою махнуть.
Все это я привожу себе на память в доказательство того, что
общественное мнение сильно расшевелилось вопросом об эмансипации,
но из этого, конечно, не следует, что вопрос был расшевелен
общественным мнением. Он был поднят, несомненно, сверху. Причин к
тому, как все мы знаем, было немало в то время.
Только три рода людей из культурного класса встречал я, в то
время не одобрявших эмансипации: во-первых, завзятых и
неисправимых крепостников из эгоизма и личных интересов; вовторых, крепостников по принципу. «Все государство рухнет, –
говорили эти, – без крепостных людей».
«Поверьте, Николай Иванович, – говорил мне бессарабский
губернатор, – это все придумывают наши враги, французы и
англичане; они, пожалуй, вставили такой крючок и в мирный договор,
зная, что ничем так не ослабишь Россию, как уничтожив или ослабив
связь между простым народом и дворянством». «Вот увидите, ваше
превосходительство, помяните мое слово, увидите, что государство
ужасно потерпит, – говорил мне один окружной начальник, – когда
сократятся, после эмансипации, помещичьи запашки, вывоз зерна
уменьшится так, что на заграничные доходы нечего более
рассчитывать».
К третьему роду противников эмансипации принадлежали люди,
хотя и близорукие, но не так ограниченные; они очень наивно
утверждали, что нужно прежде образовать, а потом освобождать.
Любопытно, что и между самими крестьянами, по крайней мере,
нашей юго-западной окраины, встречались противники эмансипации, в
том смысле, что, мол, «нехай будет по-прежнему, чтобы еще
гирше
[167]
не было». Это случалось и мне не раз слышать.
За эмансипацию были все ученые, учащаяся молодежь, люди,
именуемые передовыми 1840-х годов; все крестьяне, не очень забитые,
особливо же дворовые, и, наконец, интеллигентная и передовая часть
дворянства, надеявшаяся с уничтожением крепостного права
получить от главы государства представительное правительство для
страны, тем более что сам государь инициативу эмансипации клал в
руки дворянства; государь же и его правительство, конечно,
усматривали в уничтожении крепостного права самое главное и
самое современное средство к поднятию экономического быта всего
государства, к увеличению его доходов и к сближению с западными
государствами, сделавшемуся крайне необходимым для культуры
отсталой от Запада во всех отношениях России.
Вопрос об эмансипации был, как известно, не новый. Еще при
Александре I рассказывали, что он хотел после уничтожения
крепостного права в Прибалтийском крае сделать то же самое на
соседней Псковской губернии. И только будто бы опасение какого-то
покушения на жизнь государя и заговора, открытого рижским
генерал-губернатором Паулуччи, остановили Александра.
При Николае [I] не раз проносились слухи о непременном намерении
императора освободить крестьян и в Юго-Западном крае. Бибиков
введением инвентарей, очевидно, подготавливал акт освобождения.
При Николае [I] же происходило немало возмущений между
крестьянами [в конце 1840-х годов]. Одно из них, витебское, я помню,
наделало много шума в Петербурге; рассказывали, что какой-то
подрядчик, недовольный помещиками, разъезжал, переодетый в
генеральский мундир, выдавая себя за наследника, и объявлял
крестьянам, чтобы они шли в Петербург к самому государю, указ
которого об освобождении скрыт помещиками и попами; крестьяне,
как мне сказывали, в числе 10 000, двинулись, не послушав и самого
начальника края, и только военною силою были остановлены на
полпути.
С каждым годом в конце 1840-х годов все чаще и чаще
доставлялись сведения из провинций об уголовных преступлениях
крепостных против своих господ и помещиков. Наконец, во время
Крымской войны, при формировке ополчений, крестьяне Югозападного края изъявили намерение поголовно идти в казаки, т. е.
выйти из крепостной зависимости. Понадобились даже местами и
пушки для усмирения. А после Крымской войны целые массы крестьян
(это я сам видел) устремились из новороссийских и соседних губерний,
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
спеша к какому-то сроку, будто бы назначенному от царя для их
освобождения, перейти через Днепр. Только кавалерийскому отряду
удалось остановить невдалеке от Днепра уходивших и возвратить на
прежние места.
Между тем в волжских провинциях и до Крымской войны ходили
прокламации, присланные из-за границы; они призывали народ к
топорам, напоминали ему о «вот тебе, бабушка, и Юрьев день» и т. п.
Итак, причин, и причин самых жгучих, для уничтожения
крепостного права в России вскоре после несчастной Крымской войны
было довольно. Это ясно, как Божий день. Но и без того запоздалая
эмансипация должна была явиться еще в такое зловещее время, когда
везде скоплялся горючий материал для решения и других взрывчатых
вопросов. Затронув один, можно было поджечь и другие.
При таких обстоятельствах самодержавный русский царь,
намереваясь уничтожить крепостное право, не мог упустить из виду
и ту сторону этого вопроса, которая касалась прерогатив его
самовластия. Рассказывали в 1859 году, что будто бы председатель
Государственного Совета Гагарин, преклонив колени перед царем,
сказал ему: «Государь, эмансипация крестьян – ведь это
конституция».
Государь, толковали, ответил будто бы Гагарину: «Подпишу и ее
обеими руками».
Все это, вероятно, выдумки; я полагаю, что на тираду Гагарина
можно было бы ответить и так: да, эмансипация может ослабить,
но она может и укрепить самодержавие. И в самом деле, разве не
известно из истории, что монархическая власть для своего
укрепления всегда искала опоры на низших ступенях общественной
лестницы в то время, когда на верхних она чувствовала себя
недостаточно сильною.
Как бы гуманно и либерально ни был настроен Александр II в
начале своего царствования, а одна высокопоставленная особа
сказывала мне не раз, что он именно был гуманен гораздо более
сердцем, чем головою, он не мог и не должен был, с точки зрения своей
самодержавной власти, не рассчитывать на опору и укрепление этой
власти со стороны громадных масс крестьянского населения,
освобожденных его державным словом от крепостной зависимости.
Вот тут-то именно, при рассмотрении эмансипации как средства к
укреплению самодержавия, и трудно становится найти правду.
Крестьянство, как бы оно по своему существу ни было
консервативно, есть все-таки стихийная сила; освобожденное
самодержавной властью от векового гнета, оно, несомненно,
получает тягу к освободителю и потому может служить ему
опорою; но прочно опираться на одно стихийное начало невозможно.
Нелепое представление о каком-то мужицком царе, пущенное в ход,
если не ошибаюсь, нашими славянофильскими фантазерами и
слышанное мною не раз в начале 1860-х годов, конечно, не могло
осуществиться в XIX столетии. Чтобы управлять мужицким
государством, не расшатав его в основании и не предоставляя его
исторических миссий и задач на произвол стихийных сил народа,
самодержавию понадобились бы также другие интеллигентные силы,
а где взять их, если между царем и стихийным крестьянством не
будет другого сословия, среднего? Его-то у нас и недоставало при
освобождении крестьян. Надо было, как мне кажется, организовать
его.
На нашу беду, с 1848 года ненависть французских демагогов к
буржуазии вошла и у нас в моду между культурною молодежью; но
так как у нас французских буржуа налицо не оказалось, то эта
ненависть перешла на кулаков, оставшихся от погрома
землевладельцев, и вообще зажиточных людей, тем более что
большинство нашей культурной и школьной молодежи принадлежит к
пролетариату.
Когда на Западе монархическая власть переставала опираться на
дворянство и оно после разных реформ и революций переставало
играть первенствующую роль, то на смену его являлся уже готовый
класс – третье сословие, интеллигентное и деятельное, и если
монархизм почему-либо не мог опереться на него, то он слабел и
терял из рук власть.
Наше чиновничество, наш ученый и учебный пролетариат,
духовенство, мещанство и купечество, все порознь, без всякой
солидарности, не имели никаких задатков для управления
освобожденною от крепостного гнета страною. До того она
управлялась, как сказать, механически; одно колесо, более сильное,
ворочало и другое, поменьше и послабее; главную роль играли
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
администрация и сословные привилегии, а на случай всегда у них под
рукою была военная сила.
Итак, главные опоры самодержавия до уничтожения крепостного
права были: администрация, бюрократия, военная сила и
привилегированное сословие; а когда понадобилось переместить
центр тяжести отнятием и уменьшением прерогатив
привилегированного сословия, то опорами остались только
бюрократия с администрациею и военная сила. Хотя стихийное
крестьянство и может быть в самодержавном государстве
организовано и управляемо до известной степени, но тогда пришлось
бы уже совсем сойти с пути государственного и общечеловеческого
прогресса, а эмансипация крестьян в XIX веке не могла не быть
прогрессом.
Сверх этого новые западные учения, демократизм и тому
подобные стремления нового времени, при прогрессивном почине в
известной степени сверху, не могли не проникнуть и в эти две
оставшиеся опоры власти. Мало того: правительство само
обратилось к демагогии. Прежде всего она понадобилась
администрации. Новое переустройство крестьянства после
эмансипации и польского восстания в западных губерниях потребовало
много новых, свежих сил, достаточно интеллигентных для ведения
такого сложного дела. И значительный контингент таких сил
доставила именно наша доморощенная под гнетом 1840-х годов
демагогия разных оттенков. Места посредников, чиновников в новой
администрации по крестьянским делам, особливо в западных
губерниях после запрещения принимать на службу лиц польского
происхождения, потом следователей, мировых судей, чиновников при
губернаторах и т. п. были отданы людям, прибывшим частью
изнутри России, а частью и туземцам, систематически вооруженным
против большого землевладения, неравенства состояния и т. п.
Один, например, из таких председателей съезда мировых
посредников на самом съезде весьма наивно и во всеуслышание объявил
мне, что право наследственное есть весьма сомнительное право, что
земля не есть и не может быть настоящею собственностью, что
люди земли и воли необходимы для правительства в Западном крае и
т. п.
Кто жил в Западном крае в шестидесятых годах, тот может
порассказать многое о проделках этих деятелей. В Браиловском
имении мировой посредник вышел на мост и, показав толпе крестьян
помещичью усадьбу, крикнул: «Это все ваше, все должно отойти к
вам!» Другой посредник в моем имении, в бытность мою за границею,
по свидетельству самих крестьян, предлагал им жаловаться на
выкупной, уже за два года утвержденный, акт и помогал им писать в
жалобе небывалые вещи. Другой же посредник предлагал мне уладить
все это дело, заплатив землемеру мирового съезда за новый план
крестьянского надела; и этот самый господин потом, подгуляв за
обедом у председателя, заявлял во всеуслышание, что лучшее средство
– перерезать всех панов. О таком пассаже нельзя уже было не
донести по начальству, и этого посредника прогнали из Винницы, но
потом где-то опять дали другое место.
Один из ярых защитников крестьянских интересов, между
посредниками, сделался таким демофилом, собрав за год до
эмансипации с крепостных своей жены (в Херсонской губернии) за
один личный выкуп по 150 руб[лей] с души, убедил их приписаться в
мещане или наняться в кабалу у купцов и попов; таким образом этот
рьяный демагог, получив с своих обезземеленных крестьян (до 100 душ)
тысяч 15, продал потом тысячи две десятин пустопорожней земли и
переехал в Юго-Западный край благодетельствовать крестьянам на
чужой счет.
Были, наконец, между господами посредниками этого края и
отъявленные мазурики и даже один уголовный преступник. И то
сказать: кто бы из уважающих себя личностей решился подчинять
себя полнейшему произволу главного начальника края; сегодня тут, а
завтра по шапке и долой. Один из смененных так, par l’ordre de
moufti
[168]
, председатель мирового съезда (некто Михайлов) писал ко
мне перед отъездом из Винницы, прося моего ходатайства у генералгубернатора: «Я занял 25 рублей на выезд, а меня оклеветали во
взяточничестве. Я отнял у помещиков Винницкого уезда с лишком 15
000 десятин в пользу крестьян и все еще не угодил красным,
заседающим в Киеве».
Не помню, этот ли самый или другой демократ однажды на мое
замечание о том, что крестьяне, как соседи помещиков, все-таки
предпочтут лучше иметь дело с нами, чем с чиновниками, также
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
весьма наивно объявил мне: «В таком случае для правительства
полезнее было бы отдать помещичьи земли нам, а помещиков сделать
чиновниками». Это почти так и случилось в западной окраине; имения
конфисковывались, помещики административно высылались, а
чиновники и начальники края наделялись.
Когда эмансипация крестьян повлекла за собою учреждение
земств и новых судов, то правительство обратилось, за неимением
надежного старого, к новому поколению и также не могло быть
разборчивым; поэтому и в земскую, и в судебные области не могли не
проникнуть современные демагогические стремления, хотя
проявления их и не могли быть так бесшабашны и грубы, как в
мировых учреждениях западных окраин после польского мятежа.
Между тем самодержавная власть не могла же в новых
учреждениях создать себе оппозицию, потому она и старалась,
сколько можно, ограничить их действия своею администрациею.
И вот являются, с одной стороны, соответствующие
современным требованиям преобразования государственной машины,
потребовавшие, в свою очередь, и введения в действие новых понятий,
новых мировоззрений и новых сил, а с другой стороны, понадобились
прежние, задерживающие новый механизм, приборы.
Но и в этот старинный регулятор нашей государственной
машины, в администрацию, веяния времени внесли-таки новые
элементы, а с тем вместе и недовольство, притворство и
ненормальное положение.
Всякому здравомыслящему ясно, что в государстве, выступившем
на новый путь, неустроенная смесь новых учреждений с старыми,
отжившими, – самое вредное и опасное дело. Всякий здравомыслящий
видит, конечно, и чрезвычайную трудность регулировать тотчас и
точно отношения нового к старому по мере каждого нововведения.
Зная это, надо готовиться на встречу с препятствиями и, встретив
их, не терять головы, не выходить из себя, не увлекаться в выборе
средств для борьбы с препятствиями. Без сомнения, каждый русский,
любящий свое отечество, не пожелает ослабления государственной
мощи и власти; это было бы равносильно желанию видеть Россию
распавшуюся на части; но все средства для усиления этой власти
всегда двусмысленны; энергетические на вид, на деле могут
произвести эффект, противоположный ожидаемому.
Я полагаю, что главное средство для усиления власти состоит в
том, чтобы не сходить ни разу в сторону с предначертанного
однажды пути; другими словами, знать хорошо и верно, чего хочешь.
И хочется, и колется – это беда для власти. […]
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025